Путевые зарисовки - Юрий Маркович Нагибин

похожей на стюардессу. То была жена присутствовавшего на встрече знатока русской литературы Александра Флакера, Вида, переводчица моего рассказа «Молодожен», вошедшего в однотомник избранных рассказов советских писателей. Для меня встреча с этой славной женщиной, потратившей время и силы, чтобы сделать мой скромный рассказ достоянием своих сограждан, была странна и мила, как дружба с русалкой.

Я не придерживаюсь хронологии в своих записях: встреча в «Матице Хорватской» состоялась перед самым нашим отъездом из города, а до этого мы прожили здесь короткую, но полную впечатлений жизнь. Так, по приезде мы отправились на Загребскую ярмарку, одну из крупнейших в Европе. Эта ярмарка имеет уже полувековую традицию, но довоенные размеры ее были невелики, а международное значение скромно. Ныне выставочные павильоны и площадки ярмарки занимают громадную площадь на южном берегу Савы. Лучшие югославские зодчие построили из железобетонных и стальных конструкций гигантские павильоны легкой промышленности и машиностроения, павильоны туризма и ремесел, а также павильоны Советского Союза, США, Италии, Франции, Австрии, ГДР и ФРГ, Чехословакии, Венгрии, Румынии, Китая и Греции. По установившемуся обычаю, мы прибыли на ярмарку и осматривали ее в сопровождении адского ливня, вернее, четырех ливней, которые с четырех сторон поочередно заходили на Загреб, на его ярмарочную часть, и обрушивались на нас холодными потоками. Иззябшие, мокрые, мы перебегали из павильона в павильон, пользуясь короткими передышками, когда хлест сменялся мелким бисером, перебегали почти вслепую, дважды оказывались в павильоне ГДР, в уверенности, что находимся в павильоне Австрии; желая осмотреть китайскую выставку, бросались к зданию, напоминавшему не то чайный домик, не то пагоду, и попадали в царство югославской мебели. Но и при этой хаотической пробежке нам удалось кое-что увидеть. Особенно полно представлена на ярмарке ближайшая соседка Югославии — Италия. Здесь представлены все отрасли итальянской промышленности: от «индустрии» дамских туалетов до сложных станков и грузовых автомашин. Америка представлена лишь сельским хозяйством; сильное впечатление производят могучие, как бегемоты, свиньи, с людоедьим чавканьем поедающие из корыта отруби. Странно беден французский павильон: кроме великолепной косметики, источающей тонкий, волнующий аромат, нет ничего примечательного. Несколько эффектных афиш, рекламирующих Фоли-бержер и Муленруж и выполненных все же не Тулуз-Лотреком, да большое количество фотографий не дают представления ни о техническом, ни о художественном гении Франции.

В нашем павильоне внимание посетителей властно привлекают меха. Золото собольих и куньих шкурок, серебро черно-бурых лисиц красиво оттенено теплотой коричневой норки; рядом дымчатая, жемчужная норка, нерпа, будто тронутая маслом по ворсу, белый с черными хвостиками горностай… Возле мехов — стенд с охотничьими ружьями. Тут у охотника сводит челюсти, как у гурмана при виде устриц: хорошие мы делаем ружья, особенно Ижевский завод. Не найти изъяна в штучных ижевских бескурковках, неплохи тульские курковые дробовики и замечательные садочные ружья на крупного зверя.

Еще мы демонстрируем текстильные станки; изделия полиграфической промышленности — отлично изданные книги по технике и посредственного вида тощие сборники начинающих поэтов; автомобили — «Москвич 408» и «Волги» разных типов. Подтянутый молодой человек с ледяной приветливостью дипломата старой школы готов дать любопытствующему любую справку, касающуюся этих дивных машин. Я спросил его, смеха ради, где можно достать резину для «Волги». Он отскочил от меня, словно его ударило током, но затем сообразил, что перед ним не диверсант, не агент ФБР, а просто легкомысленный соотечественник. Он заулыбался: «Ну, как там у нас Арбат поживает?..»

Посещение ярмарки настроило нас на расточительный лад. К тому же на многих текстильных, замшевых и кожаных изделиях стояло клеймо Загреба, и мы решили, не дожидаясь возвращения в Белград, потратить в этом славном городе наши скромные средства.

Так открылся нам торговый Загреб. В нем оказалось множество магазинов, особенно в районе площади Республики и впадающих в нее, как реки в море, шумных, многолюдных улиц. Многоэтажные универсальные магазины, где связь между этажами осуществляется эскалаторами, и маленькие частные лавчонки, торгующие галстуками и дамскими перчатками.

Конечно, за два дня не составишь сколько-нибудь полного представления о городе. Сейчас, дома, я проглядываю альбом Загреба. Какие красивые дома, равно старые и новые, бульвары, парки, аллеи; какие уютные старинные площади, дворы с колодцами, низенькие подворотни! А ведь похоже, я ничего этого не видел. На самом же деле многое мелькнуло перед глазами, но не осталось в памяти, и так радостно, когда видишь на снимке знакомое: ветви деревьев склонились над бронзовой фигурой сидящего человека с упрямым лысым теменем. Да это же памятник Штроссмайеру работы Ивана Мештровича, знаменитому епископу Штроссмайеру! Это он основал в Загребе Академию наук и художеств, музей живописи, приобрел множество художественных ценностей, возродил университет.

Я знаю изящное здание биржи с четырьмя стройными колоннами — последнее творение Виктора Ковачича, так и не дожившего до конца строительства; узнаю пышное здание Народного театра, Музей искусств и ремесел, дом на Опатичкой улице, славящийся своим двором в стиле барокко, — у меня не было времени заглянуть туда!

Если б можно было повернуть время вспять, переиграть прожитую жизнь, — уж я не пропустил бы этот двор и дом Оршич-Реуха, меня не выгнать было б из Зриневаца, где платаны и кустарники, фонтаны и клумбы, где так нежно и печально шуршит под ногами палая листва. Но, видимо, судьба готовила нас для чего-то другого, когда, взяв незримой рукой за шиворот, усадила в автобус, уходящий в Белград.

И вот уж каменный, увесистый, основательный, солидный Загреб, так серьезно и глубоко живущий, так уважающий свою историю, так хорошо и уверенно расширяющий свои пределы, строящий себя вширь и ввысь, становится сном…

6

Мы ровно и быстро ехали по ночному пустынному шоссе, прорезающему равнину. Романтический период нашего путешествия кончился. Не будет более ни подъемов, ни спусков, не развернутся под колесами бездны, не замрет сладко сердце в предчувствии таящейся за крутым поворотом опасности, — тишь да гладь, лишь мелькают под фарами, будто рождаясь из тьмы, полосатые верстовые столбы и, не дав разобрать цифру километров, растворяются в темноте. Свет в автобусе не горит, туристы дремлют. Внезапно наш водитель Деян резко тормозит. Перед автобусом на дороге в косой штриховке дождя, раскинув руки, стоит женщина. Непокрытая голова всклокочена, одежда в беспорядке, широкое смуглое крестьянское лицо мокро не только от дождя, — от слез, оно плачет, это лицо, плачет ртом, глазами, каждой морщинкой.

Деян выскакивает наружу и подсаживает женщину в автобус. Она ехала на свадьбу к сестре, везла ей подарки и положенную долю наследства от умерших родителей, пять чемоданов было у нее с собой, пять больших, до отказа набитых чемоданов. Всей деревней провожали ее в эту поездку, усаживали