Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Бабе Василине Кутьевой, вдове гвардейского полковника, бравшего Берлин, не досталось цветочка – депутатша, быстро сориентировавшись, выхватила один у бабы Вали, сунула его бабе Василине.

Через пять минут всё закончилось, и власть, проскочив до машин, умчалась дальше, убеждать старых героев в величии их же подвига!

Старики, встав со стульев, тихо посмеивались, закуривая и звеня натёртыми до блеска вчера о валенок с «пастагоем» медалями, бабки растеряно шептались, не зная куда девать подарки. Баба Валя тихонько плакала, капая совсем уже горькие слёзы в две подаренные ей, словно в насмешку, «на память» ёмкости.

Тут Салют, как было предусмотрено и приготовлено нами вчера, пригласил народ в клуб, где ждали простые праздничные столы.

А вот здесь, действительно, было хорошо! Мы выпили «фронтовые сто», по-русски помянув погибших, почтив память всех и каждого в отдельности. Мы послушали воспоминания солдат войны, ещё раз окунулись в те страх и боль, в то несомненное геройство нашего народа.

Потом мы вместе пели песни под гармошку и танцевали душевные военные вальсы! Это был настоящий праздник героев и праздник памяти!

Вечером «всем миром» прошлись по деревне, провожая помолодевших ветеранов по домам, и ещё раз им поклонились!

* * *

Батя заболел вдруг, и первой об этом сказала мне мать:

– По ночи целой скулит, причём во сне… Как проснётся, чую терпит, зубами скрипит втихушку, чтобы не услышали. А я-то знаю его лучше чем себя, пятьдесят с лишним лет на него смотрю, его телом греюсь!

Я долго с ним разговаривал и наконец уговорил лечь на «профилактику» в больницу, где работал хороший знакомый.

Уже через три дня Димка мне позвонил, совершенно расстроенный, словно пытаясь смягчить вердикт.

– У него почки не работают, Кирилл. Вернее, одна совсем, вторая – еле-еле… Это же не сразу произошло, почему раньше не обратились, сейчас вариантов почти нет, теперь пока сердце протянет…

Страшно, но батя почувствовал приговор и заставил вернуть его из больницы домой.

Забрав неделю назад из дома старого, но вполне приглядного, в теле, человека, я вернул матери старика, не способного даже стоять на ногах. Не в силах смириться с бедой, которую предсказывали обстоятельства, она взяла дальнейшее в свои руки. Мать поселила отца в бывшей моей маленькой тёплой комнате, с большим светлым окном, исключив любые трудности или неудобства его там пребывания.

Ночь он спал на мягкой панцирной кровати, на пуховой перине, а днём сидел на ней, с подоткнутыми под спину подушками. Он быстро, на глазах слабел, но она упорно выполняла все больничные экзекуции и, видя всё здраво, продолжала разговаривать с ним как с совершенно здоровым… Мы все старались быть рядом, но он часто от слабости засыпал, а проснувшись, подолгу лежал один, не привлекая внимания. Однажды вечером он позвал меня и, дождавшись, попросил закрыть дверь.

– Послушай меня молча, до конца. – Батя прозрачной рукой поправил одело, разглаживая видную лишь ему складку… – Мой отец в войне погиб – ушёл и не вернулся. А я сейчас понимаю, чего мне всю жизнь не хватало, что заставляло сомневаться в делах, что тяготило. – Он продохнул секунду и, набрав в грудь воздуха, продолжал: – Слов его не хватало, направления на жизнь, благословения отцова, если хотишь… Ведь по закону он прожил жизнь вперёд меня и понял её скорее, разобрал точнее… Только в последний час или минуту понимает человек правду жизни, и уже не сможет соврать ни себе, ни детям своим. – Он замолчал и, взяв меня за руку, беззвучно заплакал.

Я, ощутив страшный и неминуемый холод руки, не в силах сдерживаться, тоже плакал, роняя слёзы ему на волосы… Он отстранил меня и, уже улыбнувшись, закончил:

– Так вот мои слова тебе на долгую жизнь, после меня. Люби Родину свою как мать! А Родина – это там, где твой дом и могилы отцов и никак иначе! И живи так, чтобы твоим детям было не стыдно и не в тягость, встав перед тобой в последнюю минуту, слушать благословение на жизнь! – Отец опять по-доброму заулыбался. – Всё, иди… устал я, покемарю.

Отец умер в ночь на Яблочный Спас, улыбаясь, довольный тем, что я его услышал!

Готовясь к похоронам, вспомнил, что говорил отец год назад, имея в виду приезд брата и сестры, – успеют ли?

Сестра «успела», прилетев перед самыми похоронами, буквально, когда с отцом прощались в ограде. Я даже немного растерялся, увидев очень похожую на мать женщину, сразу кинувшуюся к ней. Они обнялись и, стоя, долго плакали, возможно даже не по покойному, а за всё сразу. Уже потом она долго стояла над покойно лежащим, словно спящим, отцом и, поправляя только ей заметные мелочи в его «последней одежде», что-то сквозь слёзы шептала в закрытые платком губы.

Улетела сестра на следующий день, сказав, что долго «гостить» не может. Её муж «двигается» в депутаты, и дома всё на ней. Мне она за всё время сказала слов десять, зато дочке подарила китайского пупса…

Брат приехал на девять дней и вечером, после всех процедур, хмельной объяснял:

– Телеграмма пришла, мы на промысле, в море. Вертолёт вызывать знаешь сколько бабла надо, потом самолёт ещё… Да сколько потерял бы за свою подмену. Ну успею бегом на похороны, а что бы изменилось, его же всё одно уже нет…

Мне хотелось вскочить, заорать, плюнуть ему в лицо, но это был мой брат и в нас текла одна кровь…

Он налил по стаканам водки.

– Выпьем? С тобой вот довелось попутно встретиться.

Я встал.

– Нет, брат, ты не успел, не довелось…

В последний день августа он улетел домой, на свою теперь родину.

Мать поплакала, но фотографии в общую комнату уже не выносила…

Без отца было совсем тяжело, тем более на два дома. Теперь стало понятно, какую огромную нишу заполняет человек, просто находясь на своём месте. Мне пришлось ещё сократить своё участие в жизни нашей рыбацкой коммуны. Хотя, если появлялась возможность и желание, достаточно было просто дойти до Деда и «покурить» с ним десять минут. Все новости и прогнозы на жизнь наш ангел-хранитель знал наизусть и заранее!

Осенью опять работал плотно, с трудом втянувшись в раньше привычный ритм рыбалки, всё более убеждаясь в необходимости что-то менять. Но парадокс был в том, что сменить эти страшные реалии, позволяющие как-то жить, было просто не на что.

В декабре, вызвав большую радость, позвонил Вадик. Он, длинно не разговаривая, напросился на Новый год, если можно? Со своей девушкой, «почти женой».

– И очень хочется поговорить обо всём, спокойно и не торопясь. Загнали мы уже себя словно лошади по кругу, остановиться нужно, хоть ненадолго.

Приехали они тридцатого декабря, в середине дня, и, поставив машину в гараж, мы пошли растапливать баню. В этот раз у него уже была иномарка, показавшаяся мне верхом совершенства.

Женщины наши, словно давно друг друга знали, через короткое время весело болтали…

В баню пошли после всех, надолго, взяв пива и отвоевав у женщин время на «сколько хочется».

После первого захода лежали на лавках, наслаждаясь запахом ещё совсем свежего, осинового, чуть горького запаха стен.

Я рассказывал Вадику всё, что происходило с момента его последнего приезда, и после грустного пришло время о прочем.

– Пацаны молодцы, бодрятся. Макар никуда пока не хочет, не