Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

черепице снега, а за подросший на полтора часа с января день он стечёт водой, опять оголив крышу. Не усидев дома, поставил две ставки на щуку, но именно крупную ячею, в надежде на большую рыбу.

Двадцать восьмого встретил в магазине Лёху, опухшего и словно постаревшего, с неприятным прокисшим запахом, исходящим от него. Ничего не успел спросить, как мужик устало, с видимым отчаянием, стал рассказывать.

– Ой, парень, скорее бы лето, пропадаю. Замело нынче как медведя в берлоге, веришь нет… печку топлю через раз – тепло. Сёдня последний день зимы отмечаю. – Он показал на две бутылки «палёного» вина в пакете. – Потом всё! Как я жду лета, Кириллочка, не передать, душу всю зима изметелила, ночами истомила. С телевизором разговариваю, представь, в зеркале себя пугаюсь… Раньше хоть Вакула приходил – всё общение, даже если лаялись, как собаки. Теперь ничего, все забыли Латка, зря он жизню жил?!

Лёха, не ожидая ответа, прошёл мимо, ткнулся в тяжёлую магазинную дверь и, отжав щель, выскользнул в неё боком.

Желчные полнолицые продавщицы «по-доброму» улыбаясь, но с осуждением, громко шептались между собой: «Один живёт и довёл себя. Да так подумать, время есть, занимайся собой, уж баню-то можно два раза в неделю стопить. Уйдёт, а тут вонь ещё стоит полчаса, как в сарае…»

Интересно, а когда ухожу я, что они говорят в спину?

Но с первых дней марта весна кинулась в жизнь, как вызревшая кошка в блуд. Снег прогрелся и просел уже через день, и хозяева заспешили освобождать отяжелевшие под снегом крыши, хотя, скорее всего, и холод, и буранчик ещё будут! Но выбора нет: не уберёшь, промокшие на солнце снежные наносы проломят крыши и добавят в хозяйстве забот. Снега, от которого пытаешься скорее избавиться, девать некуда, он, словно вода вокруг острова в океане – везде! Мы с отцом, сколько помню себя, «катаем» его за ограду, и там, наваленный кучами, он уже парится и стекает ручьями под природный уклон в водохранилище. Если не успеешь пробить дороги до общего половодья, двор полностью тонет, заполняя водой и погреба, и низкие, без фундамента, сараи. Борьба с весенними паводками – это постоянная, ежегодная тяжёлая работа, не вызывающая никаких вопросов.

…Только всё это, конечно, мелочи по сравнению с теми трагедиями, что на ровном месте иногда преподносит нам жизнь. Преподносит и наблюдает со стороны – ах как же вы, да где же вам?!

* * *

Весна 1999 года сразу пришла с бедой, гибелью в конце марта Латка.

Лёхин дом, как почти все дома набережной улицы, зимой по крышу был в снегу. С ранним в этом году теплом Лёха несколько дней откидывал от дома снег, а потом затаился. Когда же не вышел на улицу на третий день, сосед пошёл узнать, в чём дело.

Латок, в одежде, лежал свернувшись на кровати, между двумя большими, наверное оставшимися ещё от матери подушками, с подогнутыми к груди ногами и поджатыми к шее руками. Лицо его было страшным, будто бы ночью к нему явился чёрт, а Латок его узнал и, пытаясь в ответ напугать, сам кривился как мог.

Капитан Петя надиктовывал историю произошедшего, как он это видел, молодому лейтенанту, устроившемуся на грязном, со сдвинутыми на край объедками и стаканами столе. К концу его долгой запротоколированной речи получилось, что Лёха скончался, скорее всего, от асфиксии, вызванной внезапной остановкой дыхания. Мы расписались в свидетельских протоколах и, пройдя по длинным и низким сараям, выбрались к очищенной от снега и уже грязной дорожке в калитку.

Сосед через переулок, здоровый и чёрный мужик дядя Юра, недовольно бурчал.

– Так, конечно, проще: сам задохнулся, сам помёр… А то, что он бухал с кем-то, четыре стакана на столе, окно в сенцах выдавлено да под окном на стене грязи мазки, как лезли, это неинтересно! Искать ребятам придётся, а зачем?!

У покойного, оказалось, есть «давнишняя» дочка, о которой никто не ведал. Как дочь узнала о смерти отца, тоже не догадывались, но она деловито и буднично распоряжалась скорбным процессом. После совсем скромных, бутылка на вынос, поминок на девятый день, сдала домик бесплатно, лишь бы под присмотром, молодой паре, убежавшей из Казахстана в поисках лучшей жизни.

Потом посыпалось…

В конце апреля, ночью, в промоину провалился Олег Долев. Пьяный, он в запарке поскидывал с себя одежду, а когда выбрался на лёд, пошёл на деревню мокрый и босиком. Пройти несколько километров смог, но утром не поднялся и через четыре дня умер в больничке от отёка лёгких.

Хоронили мы парня сами, а его гражданская жена со слезами просила нас достать из промоины «Буран».

– Мы же денег на него назанимали кучу, где мне взять рассчитаться? Ему-то чё сейчас, сложился и полёживай, а мне отвечай перед людьми…

Мы ей помогать не стали, зная, что Олег за снегоход рассчитался. Так эта проныра продала снегоход работникам из Генкиной бригады, за треть цены, прямо подо льдом…

В мае убился о дверь багажника «Жигулей» четвёрки Артёмка Вдовин, откинувшийся из-под хозяина и торопящийся в икромёт «сбить деньжат». Он сдавал улов левому перекупу немного дороже, чем брал Дед, и потому нервно спешил. Дёргал тяжёлый и скользкий от рыбьих «соплей» мешок, руки соскользнули, и он отлетел назад, ударившись затылком о замок двери, но, перетерпев боль и закончив расчёт, уехал домой. Ночью мать, услышав, как он упал с дивана и найдя парня без сознания, вызвала скорую. Через день Артём, не приходя в сознание, умер от кровоизлияния в мозг…

Место ему определили четвёртым в ряду Вдовиных. Перед ним уже лежали два его брата: один в 1990-м убитый в драке, другой, через четыре года замёрзший в январе, пьяный упав и уснув на улице в сорокаградусный мороз. Отец семьи, смолоду сделав шестерых детей, скончался первым, выпив с глубокого похмелья во времена Горбачёва пахнущей спиртом «тормозухи». Их, не старая ещё мать и вдова, как статуя простояла у могилы всю церемонию, плакать не могла, выплакав все слёзы ещё на похоронах первого сына.

После процессии она взялась за деревянный, «временный» крест и сказала слова, которые в голове держали многие.

– А где же Бог… если он есть?

После поминок Артёма, не договариваясь, собрались почти все на пирсе, влекомые сюда непонятной волнующей силой, подобной, наверное, той, что тянет убийцу на место преступления. Лично мне без чьего-то предложения захотелось побыть тут, в надежде найти хоть какое-то оправдание или, возможно, объяснение происходящему. И почти наверняка что-то подобное испытывал каждый, молча рассаживаясь по пирсу, недалеко от столика с пустующей сейчас лавочкой Латка…

Многие принесли с собой «понемногу», и спонтанно организовался поминальный стол. Мы выпили, но общий разговор не клеился, сбиваясь с сути понятной всем темы.

– Это Татарин, сука, сглазил, как его осенью забрали, сразу посыпались неприятности и беды…

Долго опять молчали, явно не желая говорить о Татарине.

– Парни, а давайте на острове крест метра на три-четыре поставим? Соберём из бруса лиственничного, покроем лаком корабельным, площадку на горе освоим и поставим?! – Мне пришла эта мысль давно, но озвучить её почему-то решился сейчас. Все оживились, явно думая о чём-то подобном.

– Давай, точно! – Скворец вскочил на пирс. – Поставим основание в бетон, лавчонки две-три, а на крест дощечки, хромированные, с надписями!

– Какими? – сразу отозвались несколько голосов. – И лавочки не надо, будут собираться бухать опять, давай без