Путешествие и приключения капитана Гаттераса. Найденыш с погибшей «Цинтии» - Андре Лори

Отчалить должны были в десять часов. Как только наступило назначенное время, капитан Марсилас приказал выбрать якорь и ударить в гонг, чтобы провожающие сошли на берег.

– До свидания, Эрик! – воскликнула Ванда, нежно целуя его.

– Прощай, сыночек, – прошептала Катрина, прижимая к сердцу молодого лейтенанта.

– А вы, Кайса, неужели вы так ничего и не скажете мне на прощание? – спросил Эрик, собираясь ее тоже поцеловать.

– Я пожелаю вам не отморозить нос и узнать, что вы переодетый принц, – ответила она насмешливо.

– А если бы это в самом деле так оказалось, заслужил бы я тогда ваше расположение? – сказал он, пытаясь скрыть под напускной веселостью боль, причиненную ему этой жестокой шуткой.

– Неужели вы в этом сомневаетесь? – ответила Кайса, повернувшись к своему дяде и давая тем самым понять, что прощание окончено.

Наступила последняя минута. Удары гонга становились все более настойчивыми. Провожающие устремились к сходням, чтобы спуститься в приготовленные лодки.

В общей суматохе почти никто не обратил внимания на запоздавшего пассажира, поднявшегося на палубу с чемоданом в руке.

Этим пассажиром был Тюдор Браун. Он представился капитану и потребовал свою каюту, куда его тотчас же проводили.

Еще через минуту, после двух-трех пронзительных протяжных гудков, заработал винт парохода, за кормой забурлила белая пена, и «Аляска», величественно рассекая зеленые воды Балтики, покинула Стокгольм. А собравшиеся на берегу зрители провожали ее громкими криками, оживленно размахивая платками и шляпами.

Эрик отдавал распоряжения с командного мостика. Бредежор и доктор, облокотясь на перила левого борта, посылали приветствия Кайсе и Ванде, стоявшим на молу. Маляриус, уже почувствовав мучительное недомогание, поспешил к себе в каюту.

Целиком поглощенные мыслями о предстоящей разлуке, ни пассажиры, ни провожающие не заметили появления Тюдора Брауна. Поэтому доктору не удалось скрыть своего удивления, когда, обернувшись, он вдруг увидел его поднимающимся на верхнюю палубу. Он шел навстречу, засунув руки в карманы, в том же самом нелепом костюме, с тем же самым цилиндром, как бы намертво привинченным к голове.

– Хорошая погода, – буркнул Тюдор Браун вместо приветствия.

Доктора озадачила такая развязность. Он немного помолчал, надеясь, что этот странный тип попытается хотя бы извиниться и объяснить свое поведение. Но, убедившись, что его ожидания напрасны, доктор перешел в наступление.

– Так что ж, сударь, выходит, что Патрик О’Доноган вовсе не умер, как вы утверждали! – воскликнул он со свойственной ему горячностью.

– В этом следует еще убедиться, – ответил иностранец с непоколебимым спокойствием. – Я потому и присоединился к экспедиции, чтобы это выяснить.

Затем Тюдор Браун повернулся спиной и, считая, по-видимому, подобное объяснение вполне достаточным, принялся шагать взад и вперед по палубе, насвистывая свой излюбленный мотив.

Эрик и Бредежор с неослабным интересом следили за этой сценой. Впервые увидев сейчас Тюдора Брауна, они разглядывали его очень внимательно, гораздо внимательнее, чем доктор. Они заметили, что иностранец, как бы намеренно подчеркивая свое равнодушие, временами украдкой окидывал их взглядом, словно желая проверить, какое он произвел впечатление. Не сговариваясь между собой, Эрик и Бредежор притворились, будто не обращают на него никакого внимания. Но вскоре, встретившись в салоне, куда выходили двери кают, они стали держать совет.

Для чего понадобилось Тюдору Брауну объявить о смерти Патрика О’Доногана? И какую цель преследовал он теперь, отправляясь в плавание на «Аляске»? На это трудно было ответить. Но невозможно было отказаться от мысли, что его вторичное появление не связано каким-то образом с историей «Цинтии» и «ребенка на спасательном круге». Ведь интерес Эрика и его друзей к судьбе Патрика О’Доногана объяснялся предположением, что матросу известны причины катастрофы. Именно поэтому необходимо было во что бы то ни стало его разыскать. А сейчас они видели перед собой человека, который сначала по собственному почину пришел сообщить о гибели Патрика О’Доногана, а потом навязался в участники спасательной экспедиции, после того как его показания были опровергнуты самым непредвиденным образом! Отсюда можно было заключить, что он преследовал какие-то личные интересы, и самый факт его визита к доктору Швариенкроне указывал на зависимость его интересов от поисков, предпринятых доктором.

Все это наводило на мысль, что в раскрытии тайны происхождения Эрика Тюдор Браун мог бы сыграть не меньшую роль, чем Патрик О’Доноган. Как знать, не владеет ли он уже сейчас ключом к этой загадке, тем самым ключом, который они разыскивали так долго и тщетно? Если это действительно так, то как отнестись к его присутствию на корабле – радоваться или опасаться?

Бредежор склонялся к последнему: и поведение, и облик этого странного субъекта внушали ему подозрения.

Доктор, напротив, допускал искренность поступков Тюдора Брауна, который, при всей своей эксцентричности, мог преследовать честные намерения.

– Если ему и в самом деле что-либо известно, – рассуждал доктор, – то близость в отношениях, неизбежно возникающая при совместном путешествии, рано или поздно заставит его разговориться. В таком случае нам даже повезло, что он находится среди нас! А на худой конец, мы выясним, что же связывает его с ирландцем, если только нам удастся того найти.

Что же до Эрика, то он даже не решался выразить чувство, охватившее его при виде этого типа. Это было даже не отвращение, а ненависть, инстинктивное желание наброситься на него и вышвырнуть за борт. Юноша был убежден, что этот человек каким-то роковым образом связан с трагедией его жизни. Но Эрик покраснел бы от стыда, если бы, поддавшись своему предубеждению, высказал свои мысли вслух. Он ограничился только замечанием, что, со своей стороны, никогда не принял бы на борт Тюдора Брауна, если бы имел право голоса в этом вопросе.

Как вести себя с таким пассажиром? На этот счет мнения также разошлись. Доктор полагал, что было бы дипломатичнее обращаться с Тюдором Брауном дружелюбно, чтобы заставить его разговориться. Бредежор, как и Эрик, испытывал непреодолимое отвращение к подобной комедии, да и к тому же трудно было поручиться, что и у самого доктора хватит выдержки довести ее до конца. Поэтому было решено предоставить самому Тюдору Брауну и последующим событиям наметить ту линию поведения, которой следовало придерживаться.

Долго ждать не пришлось. Ровно в полдень гонг ударил к обеду. Бредежор и доктор направились в кают-компанию. Тюдор Браун сидел уже за столом в своем неизменном головном уборе, не проявляя ни малейшего желания вступить в разговор с соседями. Грубость этого человека превосходила все границы и делала бесполезным всякое возмущение. Он, казалось, не имел ни малейшего понятия об элементарных правилах вежливости: первым накладывал себе кушанья на тарелку, выбирая лучшие куски, ел и пил с жадностью людоеда.

Два или три раза капитан и доктор обращались к нему с вопросами,