Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

и вскоре совершившие ошибку сами получали удар в спину от сидящих позади них. Самая тяжелая гребля была на больших веслах, находившихся в центре. Банки здесь так и назывались – «адовы» (банко ди инферно). Обучение гребцов проходило на суше на специальных (как сказали бы сейчас) тренажерах, и целью учебы было довести слаженные движения каторжан до автоматизма. Команду гребцам отдавал с помощью свистков особый командир – комит. Гребля могла продолжаться без перерыва по многу часов. При этом опытные гребные команды делали более 20 взмахов в минуту. Существенную помощь гребцам мог оказать попутный ветер – тогда на галере ставили довольно большие прямые паруса. Чтобы не допустить обмороков от голода и усталости, гребцам клали в рот кусок хлеба, смоченный в вине. Обычно же на шее каторжника висел кусок пробки – кляп. Его засовывали в рот по особой команде: «Кляп в рот», которую давали приставы – охранники (они постоянно расхаживали по проходу на палубе). Делалось это для того, чтобы не допустить лишних разговоров. В руках пристава был бич, который он сразу же обрушивал на зазевавшегося или уставшего каторжника. Его могли забить до смерти, а потом, расковав, выбросить за борт. На корме галеры были установлены пушки, некоторые из них были заряжены картечью и обращены к гребцам – на случай бунта. В шторм или в морском бою гребцы гибли вместе с галерой.

Верфь для строительства больших кораблей была необходима Петру именно в Петербурге – глубины и пороги не позволяли строить такие корабли выше по Неве и в других местах. Первые суда – а это были, скорее всего, галеры и скамповеи – начали строить в городе сразу же после возведения Адмиралтейства. На берегу Невы были сооружены не просто стапели, а, по примеру Остенбурга в Амстердаме, целый городок из различных мастерских и складов для хранения всего необходимого флоту («Голландия»). В 1707 г. Петр заложил 16-пушечную шняву «Лизет» – «Лизетку», как он ее ласково называл. Возможно, дочь царя, Елизавета, родившаяся два года спустя, была названа в честь любимой шнявы отца. В 1716 г., к прискорбию Петра, во время шторма «Лизет» была выброшена на скалы неподалеку от Копенгагена и погибла. Царь приказал срубить с кормы судна вырезанный там автограф его руки[113]. В 1709 г. на верфи был заложен первый 54-пушечный корабль «Полтава». Так что крепостные сооружения Адмиралтейства защищали и город, и «деток» – так Петр называл построенные им корабли. С годами в Адмиралтействе развернулось строительство крупных многопушечных кораблей. К концу жизни Петр утвердил программу создания фактически нового флота, состоящего из множества невиданных на Балтике 90–100-пушечных кораблей.

Шведские мечты о реванше

Но до этого в описываемый период было далеко. Дай Бог справиться с мелкими шведскими судами, которые не давали русским выйти в море из Финского залива! Нужно учесть, что после неудачных для шведов кампаний 1702 г. (потеря Нотебурга и контроля за Ладогой) и 1703 г. (потеря Ниеншанца, Копорья, Ямбурга, укрепление русских по всему течению Невы) шведское командование наконец-то поняло всю серьезность своего положения в Восточной Прибалтике. Угроза нависла непосредственно над Нарвой и Иван-городом, отъезжать от стен которых из‑за дерзких действий русских вооруженных партий стало небезопасно. Уже в 1703 г. из Ревеля, согласно «Ведомостям», местный корреспондент писал: «И о том печалимся, что Москва уже укоренилась в земле нашей взятьем Ноттебурга, и Канец, Ямы, Капуннер (Копорье. – Е. А.), крепкие городы своими людми осадили и с сильным войском впредь идти намерены во Ингерманландскую землю и уже готовы стоять»[114]. Думаю, что в сообщении отражаются реальные настроения населения Лифляндии, Эстляндии и Финляндии, оставленного своим королем перед огромной и активной русской армией. Весной 1704 г. русские разъезды были в 10 милях от Дерпта, они сожгли и разграбили окрестные земли так, что «люди зело бегут в земле той и сказывают, что многие огни везде видны и опасаются, что московские войска нападение учинят в Лифляндию». Именно это и произошло уже ближе к лету[115]. Конечно, на местных жителей производили особенно устрашающее впечатление лихие и крайне жестокие набеги башкир, татар и запорожцев, входивших в состав иррегулярных войск. И тогда, и впоследствии жителям тихих городов Европы казалось, что вернулись времена Атиллы и Чингисхана. Пользуясь предоставляемой им свободой «поиска» на территории противника, татары и башкиры нападали на хутора и деревни, разоряли их дотла, а жителей и скот угоняли[116].

Отступление. «Чухна не смирны…»

Не забудем, что Петр и первые петербуржцы были пришлыми, новыми людьми. Было бы неверно думать, что местное население (в том числе и русское) единодушно и радостно приветствовало приход армии Петра I. Сюда, на берега Невы, за ближний пограничный рубеж, из России бежали во множестве помещичьи крестьяне и холопы. Приветствуя завоевание Ниеншанца, А. А. Виниус писал 12 мая 1703 г.: «Веселитеся, российский под гнетом железным шведские неволи стонящие людие, яко прииде избавление ваше» [117] . На самом деле все было как раз наоборот. Жизнь беглецов под шведским владычеством не была особенно тяжелой, поэтому приход русской армии не обрадовал их – беглые знали, какие длинные руки у сыщиков, которых нанимали помещики для поиска непослушных холопов и крестьян. Вообще, в Ингрии, крае суровом, жили люди своевольные. Шведский генерал-губернатор Ингерманландии Йёран Сперлинг, не раз сталкивавшийся с упрямством местных жителей, которые не хотели платить некоторые налоги и дерзко жаловались на администрацию самому королю, писал: «Народ здесь своенравный, как в сельской местности, так и в городах, и он, конечно, требует некоторого наказания» [118] . Не будем также забывать, что военным действиям непременно сопутствовали насилие и грабежи. Русские солдаты грабили «свейские пределы», тем же занимались шведы, вторгаясь через границу на русскую территорию.

В своих челобитных крестьяне нескольких погостов Водской пятины Новгородской земли жалуются, что «неприятельские шведские воинские люди приходили в твою, государь, сторону, в Водскую пятину… церкви Божий и помещиков наших домы и деревни пожгли и разорили без остатку, и хлеба стоячие и молоченые вывезли, и скот всякий выгнали, и крестьян побили и поранили и в полон поймали» [119].

Русское воинство в этом отношении мало отличалось от шведского – впрочем, война без грабежей и насилия вообще невозможна. И хотя Петр требовал, чтобы солдаты щадили население «отчин и дедин» («В Ижорской земле никакого разорения не чинить»), указы царя, как видно из документов того времени, не исполнялись. Отток местного населения из Ниена и его округи начался, как уже сказано, еще осенью 1702 г. Январские 1703 г. «Ведомости» опубликовали сообщение из Ниена от 16 октября 1702 г.: «Мы здесь живем в бедном постановлении, понеже Москва в здешней земле зело недобро поступает и для того (т. е. поэтому. – Е. А.) многие люди от страху отселе в Выбурк и в финляндскую землю уходят, взяв лучшие пожитки с собою».

Те, кто не поступил так благоразумно вовремя, несомненно вскоре раскаялись в своем легкомыслии и недальновидности. Из дел, отложившихся в шведских архивах, известно, что русские солдаты грабили и убивали жителей, устраивали на них охоту, прочесывая окрестные леса вокруг брошенных ими деревень и мыз. Весной 1702 г. суд в Ниене рассматривал дело Лизы Куукка, задушившей своего младенца. Оказалось, что она, вместе с жителями своей деревни Нахкала (на реке Славянка), бежала в лес и спряталась вместе с другой женщиной под верхушкой поваленной сосны. Однако солдаты обнаружили товарку Лизы и убили ее тремя выстрелами. Лизу же с ребенком под сосной они не разглядели. «Лиза спаслась, но была вынуждена сильно прижимать ребенка к груди, чтобы он не плакал и не раскрыл их убежища. Когда опасность миновала, Лиза увидела, что ребенок задохнулся». Так записано в судебном деле. Суд снял с женщины обвинение в предумышленном