Мы больше не ваши обезьяны! Как миллионы людей погибли в Африке, а мир этого не заметил. С 1945 года до наших дней - Иван Игоревич Мизеров

Бельгийского Конго. Страшная, кровавая, безотрадная, она вызвала и соответствующую реакцию в мире. О конголезских ужасах говорили знаменитости тех времен, о них писали выдающиеся авторы, однозначно и строго осуждало варварство и жестокость бельгийцев общественное мнение Европы. Наконец дело дошло до того, что, пользуясь этим, более крупные империалистические державы стали оказывать на Бельгию давление. Не проведи та ряд реформ – и англичане, французы или немцы вполне могли, прикрывшись как предлогом всеобщим возмущением, отобрать громадные конголезские пространства у маленького королевства. Практически не было таких случаев, чтобы кто-либо изначально объявил: мы, высшая раса, прибыли туда-то, чтобы воспользоваться всеми ресурсами, которые может предоставить эта местность, в том числе трудовыми, ради собственного блага. На словах все как одна колониальные державы пеклись о просвещении и развитии своих подопечных территорий. Понятно, что истинная подоплека колониализма была иной, но когда расхождение провозглашаемого и реального становилось слишком уж очевидным, то могли возникнуть проблемы, причем не только на местах, но и в отношениях с другими развитыми государствами. Сейчас до того, что в Конго погибло 5 миллионов человек, никому нет дела. И нет никаких ответственных за то, что произошла такая вот неприятная неожиданность, как война, кроме местных полевых командиров, а также дурной кармы и положения звезд на небе.

Есть и другие заметные «плюсы». При колониализме вы – организатор жизни колонии. Вы строите инфраструктуру, содержите колониальные войска, боретесь с национально-освободительными движениями. Последние периодически возникают неизбежно: по экономическим причинам вам нужно иметь определенный процент образованного слоя среди местных. Если у вас не режим жесткого апартеида, который автоматически обостряет ситуацию, то эти люди, по крайней мере часть из них, имеют возможность пройти обучение в ваших ведущих университетах, а выйдя оттуда, оказываются достаточно сознательными, чтобы возглавить борьбу за равноправие, готовую в любой момент перерасти в битву за независимость. Вы сооружаете сложную систему взаимоотношений с региональными элитами. Дифференцированно подходите к вопросу о степени вмешательства в жизнь местных общин. Адаптируете свои институты под ту или иную специфику. Тратите средства на борьбу с теми социальными язвами, которые дестабилизируют выстроенную вами систему: от кастовой структуры общества и до инфекционных заболеваний. В общем – масса издержек и сложностей.

А в неоколониализме ничего этого делать не нужно! Вы не несете никакой ответственности за то, что происходит в стране, для которой являетесь экономическим патроном. Они независимы. Любые договоры заключаются по обоюдному согласию формально равноправных сторон. Низкий уровень жизни? Жестокое социальное расслоение? Безработица? Вы тут совершенно ни при чем! Дороги и мосты, портовые краны и грузовые терминалы строятся теперь либо вашими, с позволения сказать, партнерами, самостоятельно и на свои деньги, либо на ваши, но выданные в виде кредита и под процент, который рано или поздно вернется к вам. Или же, если рассчитываться заемщику нечем, это станет надежным поводом для вмешательства, а также заставит правительство неоколонии идти вам навстречу в самых разных политических и экономических вопросах. В единой колониальной империи общая ценовая политика. При неоколониализме разные страны еще и конкурируют между собой за право встроиться в систему на ваших условиях, демпингуют, снижают издержки для ведения бизнеса в погоне за инвестициями. Насколько все упростилось! Зачастую вам даже не нужно заполнять рынок реальными товарами, которые кто-то действительно будет покупать. Достаточно вбросить деньги – и на них же в конечном счете за вас будет построена необходимая для организации широкого экспорта ресурсов инфраструктура.

Но что, если кто-то откажется действовать по вашим правилам? Не пожелает входить в игру под названием «международная торговля и глобальная экономика» на условиях, которые ему диктуют? О, все очень просто! Можно выделить три «защитных контура», если угодно их так называть.

Первый – зависимость элит. И отбор внутри них. Парадоксально, но факт: в колониальной империи метрополия, хочет она того или нет, понемногу воспитывает для своих колоний национальную элиту. Мохандас Карамчанд Ганди, позднее известный как Махатма, получил юридическое образование в Лондоне, а первый опыт борьбы за права индийских рабочих приобрел в британской Южной Африке. Джавахарлал Неру – выпускник Кембриджа. Отец-основатель Пакистана Мухаммед Али Джинна тоже учился на Альбионе. Вождь Вьетминя Хо Ши Мин сделал свои первые шаги в сфере политики, проживая в Париже. И именно в ряды Французской коммунистической партии он вступил в 1920 году. При неоколониализме, напротив, стремящиеся интегрироваться в глобальный истеблишмент местечковые элиты стремительно сбрасывают с себя национальные одежды. Они умудряются даже чисто хронологически проводить больше времени не у себя на родине, а за ее пределами. И это логично, ведь при неоколониализме благосостояние – как их персональное, так и эксплуатируемой страны – зависит от привлечения инвестиций и увеличения объемом экспорта. Для этой цели нужно обзаводиться внешними связями, активно и деятельно предлагать себя на рынке. В то же время уровень жизни и потребления в странах первого мира много выше, а рисков – при условии лояльности крупным игрокам, решительно никаких. Если на родине нужно блюсти приличия, иначе разъяренный народ может прихватить за причинное место, то в заморских краях хоть умучай себя гедонизмом: если все происходит без шумных скандалов и явных нарушений закона, то никто тебе слова не скажет. Более молодая генерация элиты следует тем же путем за прежней, попутно еще сильнее отрываясь от корней. Она не в своей стране учится, одевается, кутит, знакомится и влюбляется. Нет. Она вращается среди «белых людей». И посмеивается, упиваясь своим превосходством, над диковатыми соотечественниками, оставшимися в банановой республике, которую этой молодой поросли в свой черед предстоит унаследовать. Поскольку бизнес-проект в отличие от государства – это собственность, которую можно взять и передать, а власть в бананалендах – даже та, что оставлена на долю аборигенов господами неоколониалистами – принадлежит отнюдь не гласным органам управления.

Кто из этой элиты должен вдруг почувствовать в себе зов крови и волю к борьбе? С чего и зачем, если вся прежняя их идентичность как раз выстраивалась вокруг своей непохожести на «простоватых» сограждан? Новому человеку выиграть выборы? Без денег? Без связей? О таком персонаже просто никто и не узнает. Либо его могут отправить в тюрьму. Выставить маргиналом. Не зарегистрировать. Украсть у него голоса. Причем наш гипотетический ниспровергатель устоев вполне может догадываться о том, с какой силой в конечном итоге борется, даже делать на этом упор в своей агитации. Но наиболее ожесточенное сопротивление ему пока будут оказывать вовсе не акулы империализма, а местные, «свои». Которые тут как раз с готовностью отказываются от всякого лоска цивилизации, ибо с дикарями джентльменские правила игры применять никак нельзя – им это поведал по большому секрету их лучший друг белый сахиб во время деловой встречи