Путешествия по Азии - Николай Михайлович Пржевальский

В тот же самый день у меня издохла одна лошадь, которую я приказал положить на ночь возле бани, а сам сел туда караулить тигра; но он, напуганный днем, не приходил в эту ночь.

И здесь дело кончилось неудачей.

Подобные посещения деревень на Сучане тигры совершают зимой почти каждую ночь, так что, по рассказам крестьян, после сумерек опасно выходить из избы.

25 ноября я оставил долину Сучана и направился в гавань Ольга, держась по-прежнему берега моря.

Тропинка, по которой мы шли, часто выходила на самый берег моря, где в тихих пустынных заливах удавалось видеть китов, пускающих фонтаны. Здесь же на песчаных низменных берегах часто валялись выброшенные кости этих великанов, а иногда целые черепа, прекрасно сохранившиеся, рядом с множеством водорослей и раковин, среди которых попадались морские звезды и великолепного малинового цвета медузы. Но несравненно величественнее являлись морские берега там, где над самыми волнами угрюмо висели высокие отвесные утесы, у подошвы которых вечно бьет бурун сердитого океана. Присядешь, бывало, на вершине такого утеса, заглядишься на синеющую даль моря, и сколько различных мыслей зароится в голове! Воображению рисуются далекие страны, с иными людьми и с иной природой, те страны, где царствует вечная весна, где волны того же самого океана омывают берега, окаймленные пальмовыми лесами. Казалось, так бы и полетел туда стрелою посмотреть на все эти чудеса, на этот храм природы, полный жизни и гармонии…

Погрузится затем мысль в туманную глубину прошедших веков, и океан является перед ней еще в большем величии. Ведь он существовал и тогда, когда еще ни одна растительная или животная форма не появлялись на нашей планете, когда и самой суши еще было немного! На его глазах и, вероятно, в его же недрах возникло первое органическое существо! Он питал его своей влагой, убаюкивал своими волнами! Он — давнишний старожил Земли; он лучше всякого геолога знает ее историю, и разве только немногие горные породы старее маститого океана!..

Зов товарища заставит, бывало, вдруг очнуться от этих мечтаний и спешить к своим спутникам, которые уже достаточно заждались меня.

Ровно пять суток мы употребили на переход от Тауху до гавани Ольга и все ночи сряду должны были ночевать в лесу.

Обыкновенно за час или полтора до заката солнца сильно уставшие ноги начинают напоминать, что время отдохнуть. Притом желудок также давно уже заявляет о своей пустоте, и все это настолько сильные побуждения, что мы начинаем выискивать по сторонам дороги место, удобное для ночлега. Обыкновенно выбираем лесную лужайку на берегу какого-нибудь ручья, чтобы иметь под боком дрова, воду и пастбище для лошадей. Здесь все это нетрудно отыскать: ручьи текут в каждой пади, и вода в них не хуже знаменитой невской, трава растет везде и всюду, а в лесу столько сухого валежника, что нетрудно добыть сколько угодно дров.

Выпадает, бывало, такое удобное место, хочется отдохнуть, соблазнителен костер на морозе, но солнце стоит еще высоко, целый час до заката, так что можно успеть сделать километра три, — и с досадой идешь дальше.

Тут мой юный спутник обыкновенно начинает ворчать:

— Надо остановиться, сегодня и так уже много прошли, а тебе бы все больше и больше; другого такого места не будет, а здесь, посмотри, как хорошо.

По большей части я оставался глух к этим просьбам, но иногда соблазн был так велик, что по слабости, присущей каждому человеку, останавливался на ночлег раньше обыкновенного времени.

И как магически действует надежда! Уставшие солдаты и лошади идут молча, шаг за шагом, повесив головы, но как только я скажу: «Сейчас остановимся ночевать», — все мигом ободрится, даже кони пойдут скорее, завидя огонек, который мой товарищ уже успел разложить, уйдя вперед.

Пришли на место, остановились… Солдаты развьючивают лошадей, привязывают их за деревья, чтобы дать остынуть, а сами рубят и таскают, пока светло, дрова на костер, который необходимо держать целую ночь, иначе нет возможности хотя сколько-нибудь заснуть на морозе. Я отправляюсь нарубить кинжалом веток или сухой травы, чтобы сидеть, по крайней мере, не на голом снегу, а товарищ варит кирпичный чай, вкусом и запахом мало чем отличающийся от настоя обыкновенного сена. Однако в это время и такой согревающий напиток кажется слаще нектара олимпийского, особенно если, в приложение к нему, жарятся на палочках тонко нарезанные куски козы или оленя.

Закусив немного, я достаю дневник и сажусь писать заметки дня, разогрев предварительно на огне замерзшие чернила. Я всегда предпочитал писать свои заметки чернилами, а не карандашом, который скоро стирается, так что потом трудно, а иногда даже невозможно разобрать рукопись.

Между тем солдаты уже натаскали дров, пустили на траву лошадей и варят для себя и для нас ужин. Часа через два все готово, дневник написан, и мы ужинаем чем случится: фазаном, убитым днем, куском козы или рыбы, а иногда и просто кашей из проса.

После ужина посидишь еще немного у костра, поболтаешь или погрызешь кедровых орехов, а затем укладываешься спать, конечно не раздеваясь и только подостлав под себя побольше травы, а сверху укрывшись какой-нибудь шкурой, в которую закутаешься герметически. Но, несмотря на усталость, спишь далеко не спокойно, потому что со стороны, противоположной огню, ночной мороз сильно холодит бок и заставляет беспрестанно поворачиваться.

Наконец все уснули, и кругом водворилась тишина… Только изредка трещит костер, фантастически освещая своим пламенем окрестные деревья, да звенят бубенчики пасущихся невдалеке лошадей. Широким пологом раскинулось над нами усеянное звездами небо, а луна сквозь ветви деревьев украдкой бросает свои бледные лучи и еще более дополняет впечатление оригинальной картины…

Часа за два до рассвета встают солдаты, собирают лошадей, дают им овес или ячмень, затем варят для себя и для нас завтрак. Когда он готов, поднимаемся и мы, часто дрожа от холода, как в лихорадке, но горячий чай хорошо и скоро согревает.

Позавтракали, а еще только начинает светать. Тогда я велю вьючить лошадей, сам же, по обыкновению, отправляюсь вперед, и только в полдень останавливаемся мы на полчаса немного закусить и произвести метеорологические наблюдения.

К вечеру 7 декабря мы пришли в гавань Ольга, где я расположился в доме начальника поста. После ночевок под открытым небом, на снегу и на морозе, невыразимо отрадно было заснуть в теплой, уютной комнате, предложенной мне радушным хозяином. Сильная усталость, в лохмотья изношенные сапоги, сбитые спины у четырех лошадей — все это красноречиво говорило в пользу того, чтобы