Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

Котов побагровел.

— Да я тебя!.. Контра!.. Гнида старорежимная!

Семен Гаврилович кинулся на задержанного, но Савушкин успел его перехватить.

— Прекратить! — взвизгнул не на шутку перепуганный Маркизов. — Товарищ Котов, держите себя в руках! Рукоприкладство в отношении задержанных — непролетарский метод! А вы, Руднев, имейте в виду, что ваши провокационные высказывания я зафиксирую в протоколе. Уведите задержанного в камеру!

Дмитрия Николаевича препроводили в одну из тех камер, где когда-то, кажется, совсем в другой жизни, ему случалось самому беседовать с задержанными.

Вытянувшись на грубых деревянных нарах, бывший внештатный консультант, бывший граф, бывший модный художник, бывший… Черт возьми! Да что там у него осталось, к чему не следовало прикреплять эту унизительную и траурную приставку «бывший»?!. А, ну конечно!.. Нынешний подозреваемый в убийстве закрыл глаза и почувствовал неизъяснимое облегчение от того, что он один и никто более не мучает его идиотскими вопросами, нелепыми обвинениями и бессмысленными предупреждениями.

«Надо же было так влипнуть!» — лениво шевельнулось в голове Дмитрия Николаевича, но никакого продолжения мысль эта не получила, а лишь распалась на мрачные и отвратительные образы: барахтающаяся в патоке муха, липкие окровавленные руки, душный тяжелый саван, накрывающий его с головой…

— Дмитрий Николаевич!.. Дмитрий Николаевич, просыпайтесь!

Руднев открыл глаза и резко сел, не в силах сразу сообразить, где находится.

— Дмитрий Николаевич, это я…

На краешке нар сидел Савушкин и тормошил его за плечо.

Руднев тряхнул головой и наконец окончательно пришел в себя.

— Да… Что?.. Есть новости? — хрипловатым спросонок голосом спросил он.

— Нет, Дмитрий Николаевич. Какие могут быть новости за четверть часа?.. Я за другим пришел… Снимите свою одежду и переоденьтесь в это…

Савелий Галактионович положил перед Рудневым стопку видавшего виды разномастного барахла: чудовищные клетчатые брюки дудочками, вылинялую до седой сивости тужурку без погон и с ободранными петлицами и не менее жалкий редингот, изначально то ли темно-синий, то ли болотно-зеленый, а ныне имевший цвет, более всего напоминающий перепрелый навоз. От всего этого тряпья нестерпимо разило дезинфектором и нафталином.

— Помилуйте, Савелий Галактионович, — Руднев отпрянул от предложенного ему гардероба, — зачем мне в этот срам рядиться?

— Затем, что ничего другого в нашем разграбленном гримерно-костюмном депо под ваш размер мне найти не удалось, а в исподнем вы, простите, замерзнете.

— А что, у задержанных советская власть теперь костюмы реквизирует? — Руднев съязвил машинально, не задумываясь, но, увидев, как дернулось от обиды лицо Савушкина, пожалел о вырвавшихся у него злых словах. — Простите, Савелий Галактионович!.. Я не к тому… Я просто не понимаю, зачем мне переодеваться?

— Дмитрий Николаевич, ваша одежда мне нужна для криминалистической экспертизы. Я уверен, что форма и расположение пятен на ней подтвердят вашу невиновность. Не могло вас так забрызгать, если бы вы кому горло порезали… Переоденетесь в это, а вечером я сбегаю к вам домой и принесу что-нибудь из ваших вещей.

Дмитрий Николаевич принялся переодеваться и, отвернувшись от двери с вделанным в нее глазком, в который в этот самый момент за ними могли следить, тихо и торопливо произнес:

— Савушкин, послушайте! Среди изъятых у меня при задержании вещей была тетрадь с записками Анатолия Витальевича. Это копия одного из досье, что у него забрали со всем остальным архивом. Досье на наемного убийцу. Очень может быть, что именно этот человек устроил бойню в собесе. Он очень опасен, а те, кто его нанял, еще опаснее…

Договорить Руднев не успел.

Дверь камеры распахнулась, и на пороге появились двое суровых типов в кожанках и с маузерами в деревянных кобурах. За их спинами стояли вооруженные винтовками красноармейцы.

— Гражданин Руднев, следуйте за нами, — отчеканил один из вошедших, в котором Дмитрий Николаевич узнал того самого комиссара Балыбу, что когда-то требовал у него мандат на трудовую повинность.

— Простите, товарищи, вы кто? — выступил вперед Савушкин.

— ЧК, — хриплым, не то простуженным, не то прокуренным голосом отозвался спутник Балыбы.

Он вынул из кармана помятую бумагу и сунул Савелию Галактионовичу в нос.

— Ты, я смотрю, грамотный, так читай.

Савелий Галактионович начал читать, но уже на второй строчке буквы запрыгали у него перед глазами. Это был приказ об аресте Дмитрия Николаевича, подписанный начальником какого-то там отдела Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

— Подождите, товарищи! Это какая-то ошибка! — торопливо заговорил Савушкин, чувствуя, как по спине его начинает струиться холодный пот. — Гражданин Руднев задержан нами в связи с разбирательством дела сугубо уголовного…

— Товарищ Савушкин! Отставить прения! — перебил Савелия Галактионовича резкий командный голос, принадлежавший начальнику московских сыщиков Трепалову, в этот самый момент вошедшему в камеру.

— Александр Максимович, но!..

— Я сказал, отставить! — еще резче повторил Трепалов.

Взгляд у бывшего матроса был тяжелый и непреклонный, но и у бывшего прапорщика в глазах читалась упрямая до отчаянности решимость. Савушкин отступил так, будто хотел прикрыть собой Руднева, но тот положил ему руку на плечо и отстранил.

— Савелий Галактионович, не стоит вам спорить с товарищами, — произнес Дмитрий Николаевич с пугающим спокойствием в голосе. — Это какое-то недоразумение. Без сомнения, оно скоро выяснится.

Хрипатый чекист издевательски хохотнул. Руднев шагнул к комиссарам. Савушкин дернулся в его сторону, но Трепалов преградил ему путь.

Уже в дверях Руднев остановился и обернулся. Его хмурое напряженное лицо на мгновение дрогнуло, в туманных глазах появилась растерянность, а губы тронула грустная и будто бы извиняющаяся улыбка.

— Савушкин, пожалуйста, Белецкого предупредите и…

Дмитрий Николаевич осекся, не зная, что еще сказать, и под конвоем красноармейцев пошел за чекистами.

Глава 5

Руднева впихнули в кузов грузовика, туда же забрались красноармейцы и хрипатый чекист. Комиссар Балыба — видимо, он был тут старшим — сел рядом с водителем.

Доехав до Тверской, автомобиль повернул налево, в сторону, противоположную Лубянке. Заметив это, Дмитрий Николаевич в первый момент испытал облегчение, но тут же понял, что значит для него этот маршрут: «За город везут… Стало быть, расстреляют без суда и следствия…»

Вывод этот сначала был для него каким-то отстраненным, будто касался не его, а кого-то совершенно иного и настолько абстрактного, что уготовленная этому человеку участь не вызывала никаких эмоций. Однако постепенно понимание начало приходить, проникая в сознание медленно, но настойчиво. Так пущенный по ручейку бумажный кораблик сперва бодро держится на плаву, но мало-помалу бумага пропитывается влагой, тяжелеет, раскисает, и вот уж потешное суденышко оседает, цепляется за камушек или ветку и в конце концов превращается в бесформенный жалкий мятый бумажный клочок.

Дмитрию Николаевичу сделалось невыносимо страшно: «Господи! Неужели вот так сейчас и помру?