Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

— Поднимите! — услышал он сквозь шум в ушах.

Его подхватили под руки, швырнули на стул и плеснули в лицо водой.

— Смерть еще надо заслужить, — процедил вышедший из-за стола и склонившийся над арестованным усатый начальник.

Его лицо оказалось так близко, что Дмитрий Николаевич смог различить паутину морщин вокруг глаз, бьющуюся на виске жилку и запах крепкого табака.

Человек во френче схватил Руднева за волосы и запрокинул ему голову.

— Что это? — рявкнул он, потрясая у лица Дмитрия Николаевича той самой тетрадью с досье на наемного убийцу, которую Руднев хотел отдать Савушкину и которую сыскные изъяли у него при задержании. — Откуда это у вас?

— Я не стану с вами говорить, — упрямо повторил Руднев.

Он снова оказался на полу, и теперь похожие на земских учителей молодые люди пинали его ногами.

«В голову и в живот не бьют, и по почкам тоже, значит, убивать и калечить пока не хотят, — отметил он сквозь марево боли. — Им что-то от меня нужно… Знать бы что… И что с Терентьевым… Нужно, чтобы они проговорились… Нужно тянуть время…»

По приказу усатого избиение прекратилось. Руднева подняли и вновь усадили на стул. Человек во френче стоял перед ним, перекатываясь с пятки на носок, и выжидал, когда арестованный в достаточной степени придет в себя.

— Вас будут бить до тех пор, пока не заговорите, — объявил он, убедившись, что Дмитрий Николаевич способен воспринимать слова. — Если этого окажется недостаточно, я прикажу пытать вас более жестоко.

Руднев решил, что пора дать слабину.

— Что вы от меня хотите? — еле слышно проговорил он.

— Я хочу знать, кто заказал вам и Терентьеву нанять этого человека и для какой цели? — Усатый снова помахал перед носом Руднева пресловутой тетрадью.

Поворот оказался для Дмитрия Николаевича неожиданным. Менее всего он предполагал, что ему предъявят обвинение в посредничестве между неким заказчиком преступления и преступником.

— Мы никого не нанимали, — помотал головой Руднев. — Это просто досье из архива Анатолия Витальевича.

— Почему оно было при вас?

А вот на этот вопрос Дмитрий Николаевич не знал, как ответить, чтобы не подставить еще и Савушкина.

— Кому вы должны были его передать? — не дождавшись ответа, снова стал задавать вопросы человек во френче. — Тому человеку в балихинском доме? Кто он? Почему вы его убили?

— Я никого не убивал. И никому ничего не должен был передавать. Я случайно оказался в том доме, — простонал Руднев, понимая, что сейчас его снова начнут бить.

Но начальник жестом остановил своих интеллигентных костоломов.

Он рванул Дмитрия Николаевича за шиворот, подтащил к столу, положил перед ним лист бумаги и сунул в руку карандаш.

— Нарисуйте его! — приказал он.

— Кого? — не понял Руднев.

— Его! — Человек во френче шваркнул по столу тетрадью. — Как он выглядит?

— Я не знаю! — ответил Дмитрий Николаевич.

У него мелькнула безумная мысль, что карандаш достаточно остер для того, чтобы приставить его к горлу усатого и, прикрываясь заложником, попробовать бежать. Но мысль эта, очевидно, посетила не только его, поскольку, не успел он ее додумать, как почувствовал приставленное к затылку дуло.

— Я не знаю, как выглядит преступник из этого досье, — повторил Руднев, откладывая карандаш. — Я никогда его не видел.

— Действуйте, — процедил человек во френче, обращаясь к заплечных дел мастерам.

Дмитрия Николаевича успели ударить лишь пару раз, и тут в дверь кабинета без стука вбежал Балыба.

— Кто вам позволил войти?! — рявкнул усатый, взмахом руки прерывая экзекуцию.

Не обращая внимания на окрик, Балыба подошел к начальнику и что-то прошептал ему на ухо. Тот заметно вздрогнул и уставился на Руднева с каким-то странным выражением, в котором мешались ненависть и опасливость.

— В Бутырку его, — проговорил он, цедя слова через оскаленные зубы. — И намекните там, что это полицейский прихлебатель.

— Пшел, сука! — прошипел тюремщик и впихнул Дмитрия Николаевича в камеру.

За спиной Руднева лязгнул засов и хлопнула дверца смотрового оконца.

Дмитрий Николаевич замер, пытаясь совладать с накатившим на него отвращением к тюремному смраду и грязи, отвращением столь сильным, что оно в тот момент заглушало в нем и страх, и гнев, и всякие иные чувства.

— Опа! Ты хто, дядя, будешь?

Этот вопрос, произнесенный визгливым, словно бабьим, голосом, заставил Дмитрия Николаевича опомниться.

Он осмотрелся. В общей камере, пространство которой было около пятидесяти квадратных метров, сидело, лежало и стояло не менее полусотни человек. Вид одних был жалок, другие выглядели вполне уверенно. Последние, похоже, относились к криминальному контингенту и составляли добрую половину здешнего общества, очевидно привилегированную. Уголовная братия занимала места на нарах, остальным же приходилось искать себе место на отвратительно грязном и стылом полу.

На нарах, ближних к единственному в помещении окну, забранному двойной решеткой, восседала верховодящая клика. В нее входило несколько матерых бандюганов и дюжина шестерок-подпевал. Именно один из этой блатной свиты и обратился к Рудневу с вопросом.

— Я тебе не дядя, — огрызнулся Дмитрий Николаевич.

Пытаясь игнорировать ощупывающие его злые и настороженные взгляды, Руднев стал пробираться сквозь шевелящееся и матерящееся скопище, выискивая себе место где-нибудь у стены, подальше и от параши, и от здешних Иванов. Он знал тюремные нравы и обычаи, и понимал, что интеллигентничать в камере не стоит, а, наоборот, следует сразу обозначить себя как человека, способного защищать свои интересы.

Выбрав наконец для себя приемлемый плацдарм, Руднев грубо распихал двух крестьянского вида мужиков. Те что-то зло пробурчали, но послушно отползли, а один из них даже набожно перекрестился, увидев изуродованную руку нового соседа. Перчатку с Руднева тюремщики сняли.

Дмитрий Николаевич постелил на пол свой редингот, сел, прислонившись к стене, и устало прикрыл глаза. Никаких сил, ни физических, ни моральных, у него не осталось. «Если эти упыри растерзают меня сейчас, так тому и быть! — почти безучастно подумал он. — Все равно ведь убьют, если узнают, что я водил дружбу с сыскными. Против двух десятков озверелых гаймеников[34] даже Белецкий бы не устоял…»

— Прикурить будет? — прошамкал кто-то у него над ухом и тут же зашелся натужным чахоточным кашлем.

Вздрогнув от омерзения, Дмитрий Николаевич моментально открыл глаза. Над ним стояло одетое в какие-то зловонные лохмотья человекообразное существо с изможденным лицом, покрытым струпьями и свалявшейся пегой растительностью.

— Не курю, — зло ответил Руднев. — Проваливай!

— Че-то ты, дядя, грубый! — взвизгнул давешний противный голос, и из-за спины чахоточного курильщика, юркнувшего куда-то, будто крыса, нарисовался злобно осклабившийся юнец с глупым угреватым лицом.

Вслед за этим молодчиком подтянулось еще несколько человек из числа подпевал.

— Ты тоже проваливай, племянничек, — процедил в адрес