Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

Ему отчетливо представилась глубокая сырая яма, осыпающаяся по краям плотными комьями только-только оттаявшего грунта. Руднев даже почувствовал острый запах холодной влажной земли, такой явственный и резкий, что от него затошнило.

Дмитрий Николаевич обхватил себя руками, пытаясь унять бившую его мелкую судорожную дрожь, и до крови закусил губу. Боль и соленый металлический вкус во рту как-то враз его встряхнули. Страх, словно змей, конвульсивно задергался, сбросил свою отвратительную шкуру и превратился в неистовую ярость: «Не дамся, сволочи! Так просто не дамся! Не на того напали! Обязательно кого-нибудь из вас с собой на тот свет прихвачу! Вот сейчас свернем с людных улиц, и я вам покажу…»

Будто прочтя его мысли, хрипатый чекист вынул наган и ткнул им Руднева в грудь.

— Не рыпайся, падаль! — процедил он.

Они миновали Тверскую, пересекли Садово-Триумфальную, проехали всю Тверскую-Ямскую и через площадь Александровского вокзала свернули на Бутырский Камер-Коллежский Вал.

«А может, и не сразу расстреляют? — подумалось Рудневу. — Кажется, к Бутырке едем… Если в тюрьму — это ведь еще не конец!.. Значит, рано пока на штыки бросаться… Глядишь, поживу еще…»

Но с тюрьмой он не угадал. Автомобиль съехал на Бутырскую улицу и продолжал двигаться в сторону окраин.

«Все-таки за город», — понял Дмитрий Николаевич, уже не чувствуя в себе той злой отчаянной силы, что совсем недавно толкала его к действию.

Ему стало нестерпимо жалко себя, а потом еще жальче Белецкого: «Он ведь изведется весь… Не простит себе… И Терентьев казниться станет, что не уговорил меня… Никифор с Настасьей Варфоломеевной тоже горевать будут… Клава из-за меня, небось, с матросом своим поссорится… И Фифа, наверное, поплачет… Не успел я портрет ее дорисовать… Жаль… А еще Савушкин… Только бы этот болван дров не наломал! У него Таисия и мальчишки. Ему о них нужно думать. Обо мне-то уж что?.. Обо мне лучше всем забыть… Со мной кончено…»

Автомобиль внезапно резко затормозил, и Дмитрия Николаевича швырнуло на сидящего рядом красноармейца.

— Уснул, что ли? — без злобивости проворчал он, попридержав Руднева за отвороты зачуханного редингота. — Просыпайся давай, товарищ буржуй, приехали!

Дмитрия Николаевича вытолкали из машины и завели в подъезд небольшого пятиэтажного здания, облицованного плиткой и скромно украшенного двумя выступающими эркерами. Сопровождали Руднева двое чекистов с маузерами наготове и два красноармейца, остальные остались у машины.

Его повели наверх. На первых трех этажах жильцов не было, там шел ремонт и пахло пылью, струганым деревом, штукатуркой и масляной краской. На четвертом этаже располагалась всего одна квартира, на двери которой красовалась начищенная до зеркального блеска вывеска: «М. С. Косторецкий. Адвокат. Коммерческие и семейные дела».

Балыба позвонил в звонок, дверь открылась сразу же, по всей видимости, их ждали. Хрипатый чекист дал знак красноармейцам остаться снаружи и пихнул Руднева в спину.

— Проходи, — приказал он.

Дмитрий Николаевич оказался в просторной, вычурной прихожей, где находились трое штатских молодых людей, выглядевших исключительно интеллигентно. Если бы не маузеры в руках, их можно было бы принять за земских учителей. Двое из них мертвой хваткой вцепились в Руднева и препроводили в приемную, третий скрылся где-то в недрах квартиры, а Балыба и хрипатый остались в прихожей.

Приемная адвоката Косторецкого выглядела пафосно и претенциозно: дубовая мебель, два застекленных шкафа под потолок, забитые дорогими изданиями сборников законов и юридических справочников, совсем неплохая репродукция «Триумф Правосудия» Метсю[33] в тяжелой золоченой раме и помпезные напольные часы «Гравелл и Толкин» в футляре из красного дерева. В общем, обстановка красноречиво свидетельствовала о том, что М. С. Косторецкий настолько сведущ в коммерческих и семейных делах, что гонорары за его услуги были исключительно высоки. Однако контора его располагалась не на презентабельной Сретенке, а в скромной Бутырской слободе, и это наводило на мысль, что величина этих гонораров определялась не только компетенцией адвоката, но и отсутствием у него чрезмерных моральных принципов и брезгливости в вопросах подбора клиентуры.

В обстановке деловой роскоши Дмитрий Николаевич сразу вспомнил, что одет как огородное пугало. «Ей-богу, эти клетчатые брюки так ужасны, что, останься я в одних кальсонах, и то чувствовал бы себя менее нелепо!» — подумалось ему, и лишь только эта мысль пронеслась в мозгу, он сам удивился, что в таком положении способен переживать из-за изъянов своего внешнего вида. Впрочем, долго рассуждать о странностях человеческого мышления ему не пришлось.

В приемную пружинистой походкой вошел сухопарый человек лет пятидесяти с бритой налысо головой, хмурыми густыми бровями и внушительными кавалерийскими усами. Одет он был в простой армейский защитного цвета френч без погон и других знаков различия, добротные форменные брюки и начищенные до блеска офицерские сапоги.

Не взглянув на Руднева, он жестом приказал одному из двух интеллигентных молодых людей с маузерами придвинуть пленнику стул. Приказ был тут же исполнен, и Дмитрия Николаевича грубо пихнули на обтянутый дорогой кожей ампирный шедевр мебельного искусства. Вошедший тем временем занял место за необъятным адвокатским столом.

— Вы знаете бывшего коллежского советника Анатолия Витальевича Терентьева? — подняв на Руднева тяжелый взгляд, без предисловий спросил человек во френче.

Сердце Дмитрия Николаевича захолонуло. Неужели бывший коллежский советник вместо Киева или Парижа угадил в чекистские застенки?!

Руднев решил, что станет молчать и от всего отпираться. Если Терентьев схвачен и их обоих подозревают в контрреволюционной деятельности, расстрела все равно не избежать, как бы он ни пытался оправдываться и доказывать свою невиновность. Но если все не так однозначно — а в пользу этой зыбкой возможности говорил выбор странного места для допроса — и шанс на жизнь, путь даже лишь у кого-то одного, все-таки есть, не стоит произносить лишних слов, любое из которых может быть истолковано против них с Терентьевым.

— Знаю. Но, простите, с кем я говорю?

— Не имеет значения, — отрезал его собеседник. — Что вас связывает с Терентьевым?

Руднев молчал. Интеллигентный молодой человек совсем неинтеллигентно ткнул ему маузером в затылок.

— Отвечайте! — приказал он.

— Я не стану отвечать неизвестно кому! — уперся Дмитрий Николаевич. — Если вы из ЧК, то почему привезли меня сюда, а не на Лубянку? Если нет, представьтесь и мандат предъявите.

Мохнатые брови человека во френче слегка приподнялись.

— А вам, гражданин Руднев, не все равно, кто вас расстреляет? — спросил он.

— Если это единственная моя перспектива, то разговор окончен. Можете стрелять, — равнодушно ответил Дмитрий Николаевич и демонстративно принялся разглядывать копию Метсю.

Интеллигентный молодой человек с размаху ударил его в солнечное сплетение, а когда Руднев переломился от боли, приложил его по шее так,