Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

Фридрих Карлович Белецкий. — Он на собственные деньги купил у мясников кровь, перепачкал половину костюмно-гримерного депо и доказал, что пятна крови на вашей одежде появились путем переноса. А еще запросил экспертизу у какого-то там бывшего профессора из университета о происхождении этой крови, и тот дал официальное заключение, что она не человеческая, а коровья с примесью чего-то, что не давало ей свертываться. В общем, если бы не Савелий Галактионович, ваши опрометчивость и беспечность имели бы для вас катастрофические последствия! Как вы могли быть столь неосмотрительны, Дмитрий Николаевич? Зачем вы устроили эту глупую слежку? Почему не дали мне знак? В квартиру ту на кой черт сунулись? Можете вы все это объяснить?!

Руднев ничего объяснить не мог. И не потому, что не находил оправданий или убедительных обоснований для своих деяний, поставленных ему Белецким в укор, а потому, что упреков друга он даже и не слышал. Дмитрий Николаевич крепко спал, обессиленный пережитым кошмаром и убаюканный покоем Пречистенского дома.

Глава 7

Загадка освобождения Дмитрия Николаевича пополнилась новыми подробностями несколько часов спустя, когда на пороге флигеля возник неожиданный гость: слегка полноватый человек тех же лет, что и Руднев, с умным, но нервозным лицом и движениями типичного холерика. Одет он был аккуратно, но невзрачно, на манер провинциальных интеллигентов. Образ классического вернакулярного разночинца подчеркивали также холеная чеховская бородка и очки с круглыми стеклами, настолько толстыми, что вставлены они были не в модную металлическую, а в массивную роговою оправу.

— Здравствуй, Дмитрий! — поздоровался он с хозяином дома, неожиданно обратившись к Рудневу по имени и на «ты». — Узнаешь?

Дмитрий Николаевич несколько мгновений вглядывался в лицо гостя, а после радостно и изумленно воскликнул:

— Не может быть! Арсений, ты?!

Действительно, в гостиной пречистенского флигеля стоял Арсений Акимович Никитин, университетский товарищ Руднева, с которым связывала его старая и непростая история[39] и с которым они не виделись с того самого дня, как нижегородский поезд увез Арсения Акимовича вместе с его невестой девицей Екатериной Афанасьевной Лисицыной из Москвы в Арзамас. Друзья иной раз писали друг другу письма и посылали к праздникам открытки. Впрочем, чаще писали супруги Никитины, поскольку у них оказывалось значительно больше новостей, чем у Руднева, да и писем писать Дмитрий Николаевич, сказать по чести, не любил и обычно поручал это Белецкому, хотя тот и ворчал, что его функции секретаря подразумевают ведение исключительно деловой переписки, но никак не личной.

О карьере друга Дмитрий Николаевич знал лишь, что тот, как и мечтал еще с университетской скамьи, сделался присяжным поверенным, однако славы себе на адвокатском поприще не стяжал и капиталов не нажил, поскольку в основном брался защищать людей простых и небогатых, а также тех, кто угодил под суд по политической статье.

— Да ты проходи, Арсений, садись! Что стоишь-то?.. Чаю хочешь? Или, может, пообедаешь? Ты какими судьбами в Москве? Давно приехал? Екатерина Афанасьевна с детьми тоже здесь? — засыпал старого приятеля вопросами Дмитрий Николаевич, чувствовавший себя после сна и еды значительно бодрее.

Никитин продолжал неловко топтаться посреди комнаты, нервно потирая руки.

— Я лучше чаю, Дмитрий, — ответил он наконец. — Я в поезде перекусил… Катерина мне с собой завернула…

— Она в Арзамасе осталась?

— Нет, она тут, под Москвой. На наркоматовской даче в Зубалове.

— Наркоматовской? — переспросил Руднев, не поверив своим ушам.

Арсений Акимович сперва еще сильнее задергался, а потом вдруг разом собрался, угомонил беспокойные руки, прямо взглянул в лицо университетского сотоварища и произнес негромко, но так внятно и проникновенно, как это умеют делать только лучшие адвокаты:

— Да, на наркоматовской. Я работник наркомата юстиции. Две недели как возглавляю законодательно-кодификационный отдел. Я большевик, Дмитрий, член социал-демократической рабочей партии с 1905 года.

В гостиной пречистенского флигеля повисла тишина, неприятно звенящая, словно стекло, готовое лопнуть от голоса оперной дивы.

— Ты никогда об этом не писал, — проговорил Руднев лишь только для того, чтобы слова его нарушили тягостное давление этой нестерпимой дребезжащей тишины.

— Я не знал, как ты к этому отнесешься, — все тем же адвокатским тоном ответил Арсений Акимович. — Вернее, как раз знал и не хотел, чтобы это отразилось на наших взаимоотношениях.

Безликое «на наших взаимоотношениях», сказанное Никитиным вместо задушевного «на нашей дружбе», больно резануло Руднева. Ему вдруг сделалось и обидно, и стыдно от того, что политические убеждения — химерная по своей природе сущность, пусть даже и возведенная нынче в статус единственного и абсолютного мерила добра и зла, — были способны в одночасье обесценить все то, что они с Никитиным друг в друге бесконечно уважали и что связывало их долгие годы.

Руднев понял, что вибрирующая от напряжения стеклянная стена, внезапно разделившая двух старых друзей, должна быть немедленно разрушена, иначе проклятое это стекло сделается тверже гранита и он навсегда потеряет товарища, а вместе с тем подернутся мерзостным налетом отчуждения и предательства теплые и светлые воспоминания его университетской юности.

— Если ты большевик, значит, Маркса читал? — с деловитой серьезностью спросил Дмитрий Николаевич и, не дожидаясь ответа озадаченного Никитина, пояснил свой внезапный интерес: — Белецкий настаивает, чтобы я прочел «Капитал». Дескать, интеллигентному человеку должно ознакомиться с политэкономическим базисом государства, в котором живешь. А я в таких вопросах полный профан и труд этот не осилю. Так может, чтоб Белецкого уважить, ты, Арсений, мне вкратце суть перескажешь, а?

Фантомное стекло брызнуло и осыпалось веселым, по-мальчишечьи звонким смехом Никитина.

— Я для тебя, Дмитрий, краткий конспект подготовлю, — пообещал он и попросил: — Чаем-то угости! А то я как утром с поезда сошел, весь день по твоему следу бегаю. Умаялся совсем!

— По моему следу? — Руднев сперва удивился, а потом догадался. — Арсений! Так это я тебе должен быть благодарен, что живым из тюрьмы вышел?!

— Ну, не в такой категоричной формулировке, — снова переходя на адвокатскую манеру, ответил Никитин. — Я тебе все расскажу, Дмитрий, только чаю дай!

По рассказу Арсения Акимовича выходило так, что Руднев относился к той категории людей, о которых в народе говорят, что родились они в рубашке, ибо его спасение стало результатом каких-то странных, но несомненно благоприятных для Дмитрия Николаевича обстоятельств.

Началось все с того, что Никитину, занимавшемуся вопросом пересмотра положений о пенитенциарных учреждениях, были предоставлены списки заключенных Бутырской тюрьмы, среди которых он наткнулся на имя своего бывшего сокурсника. Арсений Акимович кинулся разбираться, и выяснилось, что бывший граф Руднев-Салтыков-Головкин, как, впрочем, и большинство бывших графов, а также баронов и князей, является пособником белогвардейской сволочи и активным участником контрреволюционного заговора.

Никитин обратился в ЧК. Чекисты внимательно