Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

выслушали товарища из наркомюста, однако на все его заверения о благонадежности гражданина Руднева и необходимости пересмотра выдвинутых против бывшего графа обвинений ответили в том ключе, что товарищу Никитину нужно быть осмотрительнее в выборе друзей и руководствоваться в этом вопросе не старорежимными представлениями об университетском братстве, а твердой и объективной классовой позицией. Да и вообще, сказали ему, дело гражданина Руднева передано в Московский ревтрибунал, так что разговор во всех смыслах можно считать оконченным.

Очертя голову и уже не чая спасти друга, Арсений Акимович помчался в здание бывшего московского Купеческого общества на Солянке, где вершила свой безжалостный суд пролетарская Фемида, и в дверях буквально столкнулся с секретарем ревтрибунала, которым оказался некто Осип Меруля.

Товарищ Меруля не просто хорошо знал Арсения Акимовича, но считал себя обязанным ему по гроб жизни за то, что когда-то давно, в годы первой русской революции, совсем еще зеленый адвокат Никитин выступил защитником на суде и спас от виселицы самого Осипа и его младшего брата, обвиненных в пособничестве анархистам.

Арсений Акимович рассказал бывшему своему подзащитному о Рудневе, заявив при этом, что готов поручиться за Дмитрия Николаевича головой, а также партбилетом, и что тот, пусть и беспартийный бывший аристократ, но еще в студенческие годы активно поддерживал революционные идеи, участвовал в студенческой демонстрации и скрывал в своем доме активистов университетского подполья.

— Ничего такого не было! — возмущенно перебил Арсения Акимовича Руднев. — Никогда я ваших бунтарских увлечений не поддерживал! И в демонстрации не участвовал, а просто тебя, дурака, из давки вытащил, да и то только благодаря Белецкому, а так бы оба мы с тобой там сгинули. И прятал я тебя лишь потому, что мы друзьями были!

— Что бы там вами, Дмитрий Николаевич, ни двигало, но факт есть факт: и в строю демонстрантов вы побывали, и участников революционного кружка полиции не выдали, да еще и провокатора на чистую воду вывели, — неожиданно поддержал Никитина Белецкий. — Так что не отпирайтесь и не гневите бога! Или кого там нынче гневить не следует?

Белецкий хоть и был безмерно рад чудесному освобождению Дмитрия Николаевича, в душе опасался, что чудо это в любой момент может кончиться и в дверях мирного Пречистенского флигеля снова появятся люди с наганами, имеющие безудержное желание немедленно поставить его друга к стенке, поэтому был готов соглашаться с любыми, даже самыми нелепыми аргументами в пользу политической благонадежности Руднева.

— Свидетель подтверждает достоверность приведенных защитой фактов, — хохотнул Никитин и продолжил свой рассказ.

Проникшись увещеваниями своего спасителя и рассудив, что начальник законодательно-кодификационного отдела наркомюста абы за кого просить не станет, Осип Меруля немедля препроводил Арсения Акимовича к самому товарищу Берману[40], председателю Московского ревтрибунала. Никитин повторил Якову Александровичу историю своего университетского друга, и тот, будучи в свое время одним из основоположников революционного студенческого движения и оттого имевший слабость к всякому его представителю, тут же взялся лично пересмотреть дело Руднева.

Дело показалось товарищу Берману каким-то невнятным. В соответствии с ним Дмитрий Николаевич Руднев являлся участником монархического заговора, имеющего своей целью организацию побега царской семьи из ссылки. В основу обвинения был положен донос, написанный со слов неграмотного, но бдительного красноармейца Егора Афанасьева, служившего в охране Отдела агитационной культуры и борьбы с антиреволюционной пропагандой, который располагался аккурат в бывшем фамильном гнезде монархиста Руднева.

Никаких конкретных фактов, свидетельствовавших против Дмитрия Николаевича, товарищ Афанасьев назвать не мог и ссылался преимущественно на свое пролетарское чутье да революционную зоркость. Для ареста бывшего графа хватило бы и этого, но тут появилось еще одно, по мнению следствия, неоспоримое доказательство вины заговорщика.

Гражданин Руднев ни много ни мало был пойман с поличным на месте зверского убийства. Жертвой оказался бывший филер охранного отделения Капитон Федульевич Зябликов. Прямых улик против Дмитрия Николаевича в деле не содержалось, и единственное, что роднило это происшествие с монархическим заговором, была пасхальная открытка с парадной фотографией царской семьи, подоткнутая под ножку качающегося стола в комнате покойного Зябликова. Однако все эти мелочи не помешали следствию сделать однозначный вывод о виновности бывшего графа как в антиреволюционной деятельности, так и в убийстве, которое он совершил якобы с целью избавиться от колеблющегося соратника по заговору.

Якову Александровичу, который хоть и был председателем ревтрибунала, но все-таки относился к числу юристов старой школы, доказательная база против гражданина Руднева как заговорщика-монархиста виделась высосанной из пальца, да и обвинение в убийстве он счел необоснованным, по крайней мере в рамках имеющихся в деле материалов.

Не откладывая в долгий ящик, товарищ Берман сразу позвонил начальнику Московского уголовного розыска, и товарищ Трепалов поведал председателю ревтребунала, что, во-первых, проведенное его сотрудниками расследование полностью сняло всякие подозрения с гражданина Руднева, а во-вторых, что судьба и местонахождение гражданина Руднева ему неизвестны с того самого момента, как представители ВЧК забрали Дмитрия Николаевича из Гнездниковской конторы и увезли в неизвестном направлении.

Убедившись таким образом, что по крайней мере в убийстве гражданин Руднев не виноват, Яков Александрович договорился о встрече с самим Дзержинским и передал для председателя ВЧК копию дела Руднева, приложив к нему свои комментарии.

— Я попросил Якова Александровича взять меня с собой, — продолжал свое повествование Никитин. — Тот согласился, сказав, что мое ручательство будет полезным. Однако я очень боялся, что до ручательства дело может не дойти. Феликс Эдмундович имел возможность принять нас лишь на следующий день, то есть сегодня, а за это время с тобой, Дмитрий, могло произойти все что угодно. В общем, я себе места не находил, а тут еще Катерина позвонила и попросила приехать к ней на дачу. Она хуже Пинкертона! Сразу поняла, что у меня что-то случилось, и мне весь вечер пришлось выкручиваться. Не мог же я ей сказать, что ты сидишь в Бутырке и тебя того гляди расстреляют как врага революции! Утром я вернулся в Москву, и мы с Берманом отправились к Дзержинскому, но того не оказалось на месте, и нас встретил его секретарь Ксенофонтов[41]. Этот тип всячески пытался нас выставить, поэтому Якову Александровичу пришлось ему недвусмысленно намекнуть, что отсутствие должного уважения к председателю Московского революционного трибунала по меньшей мере недальновидно. Ксенофонтов экивоки понял, но еще долго выкаблучивался и, лишь убедившись, что мы не уйдем, пока не проясним своего вопроса, соизволил-таки запросить о тебе в Бутырской тюрьме. И тут выяснилось, что тебя несколько часов назад освободили.

— Так кто же приказал меня освободить? — спросил Руднев.

— Не знаю, — пожал плечами Никитин. — Ксенофонтов заявил, что не в курсе, а