Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

Дмитрий Николаевич несколько секунд молча смотрел на своего университетского товарища, а потом взорвался:

— Радоваться?! — заорал он. — Ты предлагаешь мне радоваться?! Может, мне еще из благодарности в ноги кинуться твоим ВЧК и ревтрибуналу?! Меня, ни в чем не повинного человека, в карцер заперли! И я должен теперь радоваться?!

Арсений Акимович потупился и принялся суетливо перебирать руками.

— Дмитрий, я все понимаю… — начал он, но Руднев его перебил:

— Ни черта ты не понимаешь! Ты не можешь понять! Не можешь!

— Дмитрий Николаевич, Арсений Акимович не виноват в ваших злоключениях, — попытался вмешаться Белецкий, который до того безмолвно и неподвижно, словно статуя, подпирал подоконник.

— Молчи, Белецкий! — гаркнул на него Руднев. — Молчи!.. А ты, Арсений, раз ты все понимаешь, объясни мне, что такого плохого я сделал твоему пролетариату? Что?! Почему вдруг вы — большевики — натравили на меня озверелых мужиков, убедив их, что я и подобные мне во все времена были причиной их бед и горестей?! Мои предки еще со времен Рюриковичей служили России, не жалея живота своего! Мой прапрадед-генерал на Бородинском поле голову сложил вместе с простыми солдатами. Прадед на стенах Баязета ноги лишился. Дед в Инкерманском сражении артиллерией командовал. Отец Алтайские земли изучал и сгинул в экспедиции. Все они во славу отечества жизнь свою прожили! Так за что же вы их теперь проклинаете?! А меня за что, Арсений? За то, что картины писал? Или за то, что помогал ловить преступников?! Бог свидетель, ни душегубов, ни жертв я никогда по сословиям не делил! Так в чем же мое преступление перед народом, перед вашей советской властью, будь она проклята?!

Никитин не отвечал. Он смотрел в сторону, кусая губы и нервно ломая пальцы.

Белецкий тоже молчал, глядя на Дмитрия Николаевича со страдальческим сочувствием, и по его стоическому лицу то и дело пробегала судорога.

А Руднев продолжал выкрикивать все то, что в нем наболело, что мучило его все эти страшные месяцы, начиная с рокового октября, и что надорвало его за несколько жутких последних дней. Он понимал, что срывается в истерику, но сдержаться не мог, и от этого ему становилось еще хуже. Он чувствовал себя надломленным, обессиленным, больным.

— Что же ты молчишь, Арсений? Отвечай! Где твое красноречие?! Или вы, большевики, только на митингах лозунги провозглашать умеете перед чернью неграмотной? А так-то вам и сказать нечего?! Потому что учиненному вами беспределу и беззаконию оправданий нет и быть не может!..

— Дмитрий, ты несправедлив! — наконец тихо произнес Никитин. — Ты все однобоко выставил, потому что в тебе обида говорит…

— А что ж во мне еще говорить-то может?! Что, кроме обиды и злости безмерной, может быть, когда в моем доме, из которого меня выставили, бесчинствуют твои красные комиссары? Когда какие-то упыри с мандатами меня без всяких объяснений допрашивают с пристрастием, а потом к мазурикам в камеру швыряют… Да ты сам-то, Арсений, не боишься того, во что вы страну превратили? Голод! Разруха! Брат на брата идет! Ни закона, ни совести! Всякая сволочь с красной лентой может в любой момент у любого человека жизнь отнять! Ты что же думаешь, Арсений, когда эти твои немытые товарищи всех нас, бывших, перестреляют, они угомонятся? Не-ет! Нет, дружище! Они возьмутся за тебя и твоих интеллигентных революционных соратников! Потому что ты, по их представлениям, тоже буржуй, раз университет окончил и очки носишь!

Ярость в Дмитрии Николаевиче начала угасать, и теперь он уже не имел потребности упрекать Никитина, но отчего-то желал спорить с ним. Впервые для себя спорить о непонятной и неприемлемой для него, Руднева, идеологии, внезапно перевернувшей, перекроившей и подчинившей себе мир. Арсений Акимович чутко уловил эту перемену настроения своего друга и подхватил дискуссию, но не столько из-за того, что и сам хотел ее, сколько из желания дать Рудневу возможность выговориться до конца и тем облегчить душевную боль.

— То, о чем ты сказал, Дмитрий, болезни переходного периода, — произнес он спокойно и уверенно. — Сейчас много трудностей и перегибов много, но пройдет время, и все наладится. Восстановится порядок, поднимутся экономика и сельское хозяйство, наука и техника выйдут на новую высоту, люди, все до единого, станут образованными и высокоморальными. Это не сразу, конечно, случится. Мы-то с тобой, может, и не доживем, но наши дети и внуки будут жить в другом мире. В мире справедливости, социальных свобод и равенства. В мире, где нет угнетателей и угнетенных, где учитывается интерес каждого индивидуума, потому что у всякого человека окажется возможность влиять на правила и законы этого мира.

— Арсений, это утопия! Нельзя учесть интересы каждого!

— Ты не веришь в демократию!

— Не верю! Да что там «не верю»! Я наверняка знаю, что на сто человек лишь трое или, дай бог, пятеро имеют тот уровень интеллекта, нравственности и воли, который необходим для управления не то что государством, но хотя бы горсткой людей. А демократия твоя — это когда оставшиеся девяносто пять или девяносто семь балбесов станут им диктовать свои представления.

— Но согласись все же, Дмитрий, что всякий человек лучше знает, что ему для счастья нужно!

Руднев язвительно рассмеялся.

— Еще бы! В плане счастья-то, конечно, всякий за себя решить может! Только всегда ли во благо его счастье сложится? Я вот, когда мальчонкой был, очень яблоки незрелые любил, а Белецкий — тиран и деспот — есть их мне, понятное дело, запрещал. Один раз я его наставлений слушать не стал и, реализуя свое законное право на счастье, наелся зеленух так, что потом три дня животом маялся, а угнетатель мой меня черничным киселем да желудочной микстурой отпаивал.

— Революция — не яблоки, а большевики — не дети малые! — упрямо возразил Никитин, воинственно сверкнув очками.

— То-то и оно, что не яблоки и не дети! И потому от деяний ваших Россию еще не одно десятилетие корежить будет! Вы, Арсений, открыли ящик Пандоры, дозволив «униженным и оскорбленным» свой порядок диктовать.

— А по-твоему, Дмитрий, диктовать должны вы — аристократы и капиталисты? Ты правда считаешь, что запись в Бархатной книге или миллионный счет в банке делает человека выше остальных?

— Я так не считаю! Равно как не считаю, что пролетариат имеет право на диктатуру! В чем, скажи мне, Арсений, разница между тем строем, что был, и тем, что вы устроили? И тогда, и сейчас одних людей признают в большем праве, чем других.