Я видел снежного человека - Геннадий Мартович Прашкевич

«Еда здесь неплохая», — уклончиво ответил другой.

«… эти милые окровавленные рожи на фотографиях…»

Сильно пахло страхом. Дети мертвецов отбрасывали жирными руками длинные волосы и шли в пляске вокруг костра. Смутные отсветы на каменных стенах и в дымном воздухе плавали, как отражение улыбок.

«… я полон страха…

…у меня нет сети и ножа…

…четыре ветра от костров, ни один не освежает…

…мне не выроют глубокую яму и не забросают меня камнями…

…на вертеле, как животное, съедят, оторвав правую ягодицу, а остатки догрызет Господин преследования…

…день — это вздохи, ночь — это вздохи…

…Дети мертвецов обнажают свои клыки…»

20

 «Эхекой-охекай!»

21

Хутеллушу всегда нравилась Илау.

Тучная от недоедания женщина помогала ему.

Она растирала ему краски и приносила вкусное. Правда, не разрешала трогать руками свои тяжелые обвисшие груди. Приросший к камню Хутеллуш теперь сильно жалел Илау.

22

 «Эхекой-охекай!»

23

А потом Дети мертвецов насытились.

Наверное, они скоро уйдут, подумал Хутеллуш.

Подобно летучим мышам скоро они уберутся во тьму.

Тогда в пещеру прокрадутся гиены. Своими чудовищными желтыми зубами они отполируют каждую брошенную на пол косточку. Они раздробят и переварят даже каждую трубчатую кость. Только маленькие обломки останутся на пыльных каменных плитах под грубыми изображениями мамонтов, возвышающихся над травами, как мохнатые стога.

24

Сеттх был.

Шапсу был.

Сепишту был.

Они привели других Людей льда и убили Детей мертвецов, сытно уснувших.

Заодно хотели убить Хутеллуша, но в тот день триба впервые за много лет добыла настоящего мамонта, провалившегося в жидкий ил у берега.

Холгут, наверное, долго пытался вырваться, потому что совсем изнемог. Лежа на боку, почти не дышал, вздыхал только. Когда добивали, он вздрагивал. Видно, что лежал в ледяном иле долго. Вокруг ходили волки, лисы тявкали с берега, рылись в листьях, но, увидев оборванцев с копьями, убегали.

Охотники, боязливо оглядываясь, не приближаются ли другие холгуты, отрубили рыжему левую заднюю ногу, шею, язык, всякие другие вкусности, и принесли в пещеру. Заодно поджарили на вертеле двух самых крепких Детей мертвецов. Только Хутеллуш отказался пробовать чужих, потому что совсем недавно они съели его красивую тучную женщину Илау.

Раздавались голоса.

Возвращались прятавшиеся в лесу женщины.

Вождь, оторвав кусок поджаренного мяса, пожевал его, оставшееся бросил Хутеллушу, но кусок упал в стороне. Хутел-луш до него не мог дотянуться. Сильно мешал неподъемный камень, державший за ягодицу.

«… с коротким топотаньем пробежала похожая на Пушкина овца…»

25

«… поэт — как альбатрос: отважно, без усилья,

пока он в небесах, витает в бурной мгле,

но исполинские, невидимые крылья

в толпе ему ходить мешают на земле…»

26

Подползла покрытая плесенью черепаха.

Шея совсем сморщилась. Клюв царапал пол пещеры.

Откинутая рука умирающего Хутеллуша легла на плоский, побитый временем, обросший пористыми треугольными ракушками черный панцирь. Усталая ладонь легла на смутный отпечаток, оставленный художником Нинхаргу, жившим несколько тысячелетий тому назад.

Часть вторая.

ДЕТИ МЕРТВЕЦОВ

 Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать.

Мгновение бежит неудержимо,

И мы ломаем руки, но опять

Осуждены идти все мимо, мимо…

Николай Гумилев

27

Апшур был.

Зря ходящий был.

Праздный скиталец был.

«… мохнатый шмель — на душистый хмель,

мотылек — на вьюнок луговой,

а цыган идет, куда воля ведет,

за своей цыганской звездой…»

Шел, куда глаза глядят.

Бесшумно перепрыгивал ручьи.

Лисенок, рывшийся в листве, поднимал голову.

Белая сова, не поворачиваясь, глядела на праздного скитальца — шея крутилась, не зная преград. Было тихо. Не трубил белый мамонт Шэли, псих носорог не делал больших куч, и Большое копье напрасно ожидало охоты в глубине пещеры, давно обжитой Людьми льда.

Смола, приклеивающая, как смерть.

Клееные пластины, которые не раздерешь руками.

Отшлифованный до блеска бивень, глубиной и сладостью отвечающий завораживающим женским взглядам. Ровдужный парус — легкий, без никаких клиньев, без всяких лоскутов, без прошвы.

Всё готово. Всё под рукой.

А следов мамонтов — никаких.

В лесах и в болотах, подступавших к известняковым холмам, посвистывал пустой ветер. Может, холгут сам давно умер, стал одним из таких холмов? Оброс бесстыжим мхом и зелеными березками, терпеливо ждет своего часа. Одна только неутомимая росомаха, урча и наслаждаясь, сшивала в кустах прошлое с настоящим, вгрызалась в еще живого олешка.

Никто не гнался за Апшуром. Не трубил холгут, выразительно поднимая палку, зажатую в мохнатом хоботе, недовольный шерстистый носорог не тащился над кучей помета, даже Господин преследования не дышал в ухо. Холгуты вообще теперь приходили только летом и ненадолго. Может, не могли протиснуться толстыми боками сквозь густые хвойные леса, подступившие с юга.

В кожаной безрукавке безумный Апшур много раз обошел тундру.

Спотыкался на круглых травяных кочках, до крови ранил босые ноги жесткой осокой, но нигде не встретил больших зверей с широкой спиной, не встретил глубоких следов, затекших водой и илом. Ни разу белый мамонт Шэли не выскочил из-за куста весело потаскать праздного скитальца за короткую косу. Может, уже наслышался о новых временах. О влажном тепле, накатывающемся с юга. Может, уже догадывался, что под сводами мрачной каменной галереи, освещенной факелами из бересты, на специальных подставках давно ждет охоты Большое копье — совершенное оружие. Такое большое, что пронзит в длину самого крупного турхукэнни.

«… неизвестное знал он, разгадывал тайны,

о днях до потопа принес нам весть,

ходил далеко, и устал, и вернулся,

и выбил на камне свои труды…»

В тесной пещере Апшур скучал, а потому приставал к робким женщинам.

Но никто Апшура не трогал — три его старших брата были вождями трибы. Некоторые охотники даже сами делали Апшу-ра товарищем по жене, а то ведь всякое могло случиться.