Бегущий Орёл. Дева-воин - Джеймс Уиллард Шульц

стал другим, когда был сражен врагом и умирал. Без сомнения, он всегда много думал о благополучии своей семьи, если ему придется покинуть её, и когда пришло время, он прямо сказал, что хочет сделать ради них. Он сказал, что хочет, чтобы наш брат вождь позаботился о его детях, и, как он сказал, так и будет. Кроме того, после того как он отдаст по десять лошадей каждому из братьев погибшего и его сестре, он будет отвечать за оставшийся табун. Вот так! Итак, мы решили этот вопрос! Все кончено!

Нахмурившись, с горящими от гнева глазами, Медвежья Лапа вскочил и выбежал из вигвама, затем повернулся, вернулся и, сунув голову в входной проём, крикнул:

– Я отказываюсь брать десять голов. Я позабочусь о детях и табуне, иначе ничего не возьму.

И, прежде чем кто-либо успел ему ответить, он снова ушел.

Другие брат и сестра вышли, бормоча что-то себе под нос, без сомнения, что-то нехорошее, но они не сказали, что не возьмут каждый по десять лошадей.

Когда они ушли, Отаки сказала:

– Вы, вожди! У меня слишком грустно на душе, чтобы говорить. Но просто наблюдайте за мной; я покажу вам, что в моём вигваме будет порядок, а о моих братьях и сестрах будут хорошо заботиться.

Затем она сказала моему отцу:

– Одинокий Вапити, теперь ты мой отец. Я должна заботиться о своём вигваме, не так ли?

– Да, с помощью моей женщины, – ответил он.

– И я должна присматривать за нашими лошадьми?

– Да, но не отдавать ни одну из них без моего разрешения.

– Давайте сейчас пойдем и передадим моим дядям и тёте принадлежащих им лошадей, – предложила она, и мы покинули хижину вождя и собрали табун.

Из него мы выбрали для каждого брата и сестры хорошего скакуна для охоты на бизонов, трех молодых лошадей, трёх кобыл и их жеребят, всего десять голов, и отвели их в три разных вигвама. Сестра и младший брат вышли и приняли подарок – они отогнали их к своим табунам. Но Медвежья Лапа не откликнулся на наш зов, не вышел, и мы отпустили животных прямо там. Его женщина стояла неподалеку и наблюдала за нами, внимательно разглядывая лошадей. Через несколько дней мы увидели их в табуне Медвежьей Лапы!

Некоторое время я почти не видел Отаки. Она и её братья и сёстры оплакивали потерю своих отца и матери и, когда их не было на холме, они прятались в своем вигваме, плача и причитая там. Моя мать проводила с ними много времени, утешая их, как могла, но они не хотели, чтобы к ним приходили другие гости. Я обеспечивал их мясом, но они ели мало; скорбящие никогда не бывают голодны.

Прошло больше месяца, и мало-помалу Отаки свыклась со своей потерей и возобновила работу в своём вигваме. Она приютила бездетную вдову Суяки, Женщину Воды, из клана Никогда Не Смеются, которая очень помогала ей в работе и в присмотре за младшими детьми. Суяки была высокой, стройной, красивой женщиной, и не старой. Недавно она потеряла своего мужчину, который очень плохо с ней обращался, и говорила, что больше не хочет иметь дело с мужчинами. Она не шутила.

Вскоре после того, как Суяки пришла к ней, Отаки окликнула меня однажды утром, когда я направлялся к нашему табуну, и попросила пригнать её гнедого пегого жеребца.

– Ты собираешься покататься верхом? – спросил я.

– С тобой! – ответила она. – Ты идешь на охоту! Отныне я буду охотиться с тобой и добывать столько мяса, сколько понадобится для нашего вигвама!

Я поймал для неё лошадь и поспешил оседлать ту, на которой должен был ехать сам, радуясь, что она снова будет скакать со мной по равнинам. Я хочу, чтобы вы поняли прямо здесь, что она во всех отношениях была для меня тем же, чем была бы для меня настоящая сестра. Мальчики и девочки в клане относились друг к другу именно так. По линии своих отцов они были тесно связаны; по этой причине мужчины и женщины в клане не могли вступать в брак друг с другом. Мужчинам приходилось брать жён из других кланов.

В то утро, когда мы отправились в путь, Отаки чувствовала себя лучше, чем я, потому что у нее было ружьё, оставшееся от её отца, а у меня пока его не было. Я часто пользовался тем, что принадлежало моему отцу, но теперь у него было всего несколько зарядов пороха и пуль, и он приберегал его на случай крайней необходимости – для битвы с врагом. Мы оба охотились с луком и стрелами. Как только мы отъехали от лагеря на приличное расстояние, Отаки сказала, что первое, что ей нужно сделать – это научиться обращаться с ружьём, поэтому мы спешились, и я научил её, как его заряжать, причём быстро, и как целиться. Сначала она вздрагивала, когда порох на полке вспыхивал, но, сделав три или четыре выстрела, привыкла и почти каждый раз попадала в цель, в центр пня.

– Ну что ж, – сказал я, – ты умеешь стрелять достаточно хорошо, чтобы убивать бизонов, а мясо бизона – это то, что нам сейчас нужно.

Некоторое время мы ехали на север, и наконец обнаружили небольшое стадо бизонов, пасущихся на склоне невысокого хребта. Описав широкий круг и стараясь держаться как можно ниже по склону, мы, наконец, добрались до вершины хребта прямо над бизонами и помчались вниз прямо на них.

Лошадь Отаки была хорошо обучена, это была любимая лошадь её отца. Она пустила её в погоню за бычком-трёхлеткой, который выглядел упитанным и жирным, и она следовала за каждым его поворотом, а вскоре догнала его и поднесла Отаки к его правому боку. Тогда она выстрелила, и бычок сделал еще несколько прыжков и упал с простреленным сердцем. Сразу после этого я всадил стрелу в большую яловую бизониху, и она вскоре упала. На этом мы остановили наших возбужденных лошадей и вернулись к своей добыче, Отаки была более чем довольна своим успехом – она сама убила первого же бизона, в которого стреляла.

И я был так же счастлив, как и она.

– Сестра, – сказал я, – ты сделала это не хуже любого старого охотника!

Она рассмеялась и, спешившись, вскочила на своего бычка, растянулась на его боку и запела песню Волка, песню охотника, и пританцовывала в такт ей. Это было прекрасное зрелище, такое, что, я думаю, один охотник из нашего племени никогда не видел – женщина, вернее, девушка, танцевала на туше своей