Бегущий Орёл. Дева-воин - Джеймс Уиллард Шульц

Беседу открыл старший брат Утреннего Пера. Он сказал:

– Наш вождь, наш брат умер, его женщина тоже, так что нам предстоит разделить их имущество и заботиться об их детях, пока они не вырастут. Я приказал пригнать лошадей, и когда они придут, мы разделим их поровну. Я, моя женщина и я, возьмём Отаки и её старшую сестру в наш вигвам, и вы, остальные, возьмите по ребенку.

Их было трое, этих родственников покойного, два брата и сестра. Родственники его жены тоже были там, но они были не в счёт; они не имели права на то, что осталось.

Когда старший брат закончил говорить, мой отец хотел что-то сказать, но Отаки перебила его. Она сказала:

– Вам всем не нужно строить планы относительно меня и моих братьев и сестёр, потому что я сама сохраню наш вигвам и позабочусь о них.

Видели бы вы, как уставились на неё родственники, когда она сказала им это. Они просто вздрогнули и уставились на нее, а потом заговорили все разом:

– Ты не можешь этого сделать! Девушка не может быть хозяином вигвама! У тебя будет дурная слава! Ни один воин нашего племени никогда не женится на тебе! – кричали они. А Отаки рассмеялась странным, сдавленным смехом, в котором не было и намёка на радость.

– Никто не может сказать, что я не знаю, как следить за вигвамом, – сказала она им, – и мне всё равно, что обо мне скажут люди, пока я всё правильно делаю. Что касается замужества, – она снова рассмеялась, – я никогда не выйду замуж! Я никогда не буду рабыней ни одного мужчины!

– Хватит этих безумных разговоров! – крикнул ей старший дядя. – Ты и твои братья и сёстры, немедленно собирайте свои вещи и делайте, как я сказал!

– Я уже сказала! Мы останемся здесь! – сказала ему Отаки.

– Послушайте! Послушайте меня, все вы! – сказал мой отец. – Когда мой старый друг был ранен и умирал, он попросил меня позаботиться о его детях, и я сделаю все, что в моих силах. Если Отаки хочет сохранить этот вигвам, быть матерью и отцом для младших, то так тому и быть, с моей помощью и с помощью моей женщины. Ещё кое-что. Вы трое не должны делить между собой лошадей моего покойного друга; он велел мне отдать вам каждому по десять голов, а остальное оставить детям, поручив Отаки присматривать за ними.

– Наш брат, должно быть, был не в себе, когда умирал, если оставил такие распоряжения, как эти! Я не буду обращать на них никакого внимания; я возьму на себя заботу о его детях и имуществе и сделаю так, как считаю нужным, – заявил старший брат.

– Медвежья Лапа, – сказал мой отец, – я не буду ни спорить с тобой, ни ссориться по этому поводу. Это вопрос, который должен решить совет вождей. Давай обратимся к ним.

– Я согласен! – воскликнул тот. – Я знаю, они решат это в мою пользу.

Мой отец послал меня попросить Одинокого Ходока созвать вождей, и вскоре мы все собрались в вигваме главного вождя. Как только все выкурили трубку, мой отец сказал им, что он выслушал предсмертные просьбы Утреннего Пера и сказал, что хочет выполнить их в полной мере.

Затем настала очередь Медвежьей Лапы. Он сказал:

– Без сомнения, мой брат не знал, что говорил, когда говорил этому вождю о том, что ему делать; он умирал, а умирающие часто говорят странные вещи. В нашем племени всегда существовал закон, что, когда мужчина умирает, его отец, или, если у него никого нет, то его брат, следующий за ним по возрасту, или, если у него такого нет, то его ближайший родственник мужского пола, вступает во владение его имуществом и делит его между родственниками так, как сочтет нужным, и отдаёт детей туда, где о них будут лучше заботиться. Я заявляю о своем праве так и сделать, независимо от того, что сказал мой брат, поскольку он, без сомнения, потерял рассудок, когда был сражён врагом. Кроме того, я прошу вас передать моей племяннице Отаки, что отныне она и её братья и сёстры должны относиться ко мне как к своему отцу и всегда делать то, что я им говорю…

– О вожди! – вмешалась Отаки. – Он говорит, что моя сестра и я должны жить с ним! Я знаю, чего он хочет; он хочет, чтобы мы работали на него; а я хочу работать на себя, на своих братьев и сестёр. С тех пор, как заболела наша мать, я стала для них матерью. Может ли кто-нибудь сказать, что я плохо обращалась с ними, что наш вигвам содержится в плохом состоянии…

– Да, но теперь, когда твои отец и мать умерли, ты больше не можешь этого делать! Я говорю тебе, что ты не можешь этого делать! – почти закричал на неё дядя. – За девочками должна присматривать женщина. Моя женщина сделает это для тебя и проследит, чтобы ты – и твоя сестра тоже – вели себя как подобает и не попадали в плохую компанию!

Тут Одинокий Ходок поднял руку, призывая к тишине.

– Довольно! Хватит! – приказал он. – Мы выслушали всех вас. Теперь вы можете идти. Мы обсудим это между собой и сообщим вам о нашем решении, как только примем его.

Медвежья Лапа пристально посмотрел на вождя, дважды его губы дёрнулись, как будто он собирался что-то сказать, но старик ответил ему таким спокойным взглядом, посмотрев ему в глаза, что он поднялся и вышел вместе с нами и направился в свой вигвам. Мы все разошлись по своим вигвамам и с нетерпением ждали вестей от вождей. Отаки была так взволнована, что дрожала, как от холода. Наконец она поднялась на холм позади лагеря и начала оплакивать своих отца и мать, снова и снова выкрикивая их имена в жалобных стонах. Это было печальное время для всех нас, особенно для моего отца; он и Утреннее Перо были самыми близкими друзьями с тех пор, как научились ходить.

В полдень Одинокий Ходок прислал сообщение, приглашая нас в свой вигвам. Я поднялся на холм за Отаки и её сестрой, и вскоре мы все заняли свои места рядом с вождями.

Медвежья Лапа пришёл последним, и как только он уселся, Одинокий Ходок сказал:

– Кай! Мы рассмотрели вопрос, с которым вы обратились к нам, ты, Медвежья Лапа, и вы, брат вождь и Отаки. И вот что мы скажем: наш брат Утреннее Перо всегда был человеком весьма здравомыслящим, и мы не можем поверить, что он