Бегущий Орёл. Дева-воин - Джеймс Уиллард Шульц

им больше всего на свете нравилось лежать у нее на коленях и мурлыкать – мурлыкать до тех пор, пока они сами не заснут. И какими игривыми они были, особенно по вечерам. Как только садилось солнце, они вскакивали и гонялись друг за другом по всему вигваму, притворяясь, что дерутся, прижимая уши и воя, а потом сцеплялись, царапались и кусали друг друга. Было очень забавно наблюдать за ними. Они быстро росли и однажды ночью убежали, а собаки погнались за ними и убили.

Как только наши лошади откормились и окрепли на свежей зелёной траве, мы двинулись на север вдоль подножия гор, останавливаясь на несколько дней у каждого ручья и ловя бобров, и, наконец, прибыли в факторию Красных Курток на Большой Северной реке. Там мы встретились с нашими братскими племенами, северными черноногими и кайна, и двумя племенами, которые находились под нашей защитой, гро-вантрами и саксис. Нам было приятно было повидаться с ними, когда мы обменивали наши меха у Красных Курток на товары белых. Наши отцы купили нам с Отаки по толстому белому одеялу, первому в нашей жизни. Мы так гордились ими, мы так высоко их ценили, что не решались ими пользоваться. Мы бережно хранили их вместе с нашей дорогой одеждой и доставали только по торжественным случаям.

Пока мы все собирались на посту, вожди племён держали совет о нашей большой стране. Было решено, что кри, живущие к северо-востоку от нее, а также кутенаи, плоскоголовые, пенд д'орелли и другие горные племена не наноясят большого ущерба нашей дичи и следить за ними не стоит. Однако на юге Вороны теперь часто приходят поохотиться к северу от реки Вапити, за которую мы их загнали, а ассинибойны и янктоны убивали бизонов по всем берегам Большой реки, до самого устья Медвежьей реки Другой Стороны[6], на самой восточной границе нашей земли. Поэтому было решено, что северные черноногие, гро-вантры и саксис проведут лето на берегах Большой реки и удержат там наших восточных врагов, и что кайна должны помочь нам в борьбе с Воронами. Мы свернули лагерь и двинулись на юг – нас было всего тысяча девятьсот человек, а остальные племена в то же время направились на юго-восток, чтобы выйти к Большой реке где-то у подножия Волчьих гор.

Мы продвигались вперед, день за днём, питаясь мясом, которое охотники добывали по пути, и, наконец, поставили наши вигвамы у истоков ручья Плоских Ив[7] на восточном склоне Снежных гор. С этого места наши разведчики могли легко наблюдать за равнинами к югу от реки Вапити, а мы находились всего в двух-трех днях пути от наших братских племен, стоявших к северо-востоку от нас.

Наступило время изготовления новых вигвамов. Охотники привезли множество бизоньих шкур, и женщины очищали их и развешивали на просушку, а затем удаляли шерсть и делали их мягкими и тонкими. Потом их кроили и сшивали нитками из сухожилий. Из четырнадцати бизоньих шкур можно было сделать маленький вигвам, а для очень большого требовалось двадцать четыре шкуры. Утреннее Перо решил, что ему нужен вигвам такого размера, и через три или четыре дня охоты с помощью Отаки и его старшего сына он добыл двадцать четыре шкуры, и его женщины принялись за их обработку.

С тех пор как мы ушли с севера, мать Отаки постоянно жаловалась на тупую боль в спине, и теперь, занимаясь тяжелой работой по выделке шкур, она окончательно сдала и теперь могла лишь с трудом выползать из вигвама и заползать в него. Были вызваны целители, которые давали ей пить крепкий травяной чай и прикладывали к спине припарки, но ни один из них не принёс ей никакой пользы. Её отнесли в вигвам старого Падающего Медведя, и он провёл для нее церемонию с использованием своей трубки Грома, но даже это не помогло унять боль. Утреннее Перо чуть с ума не сошёл из-за её состояния, а её дети день за днем сидели в вигваме и горевали. Приходили некоторые из её родственниц и родственниц Утреннего Пера, чтобы приготовить еду и сделать домашнюю работу, но у них были свои мужчины и дети, о которых нужно было заботиться, и много помочь они не могли. Несколько друзей Утреннего Пера советовали ему взять другую жену, а при необходимости и ещё пару жён, чтобы его вигвам был таким, каким он был всегда – ухоженным и уютным. Но он и слушать этого не хотел.

– Всю свою жизнь я заботился только об одной женщине, которая сейчас больна, и не потерплю, чтобы на ее месте были другие! – сказал он им так решительно, что они поняли: спорить с ним бесполезно.

Всех нас ждал большой сюрприз!

На закате, через три дня после того, как больную женщину привезли из хижины шамана, я был совсем один на холме прямо над нашими вигвамами и увидел, как Отаки медленно поднимается ко мне. В то время мы часто ходили туда полюбоваться простирающимися на восток великими равнинами, желтыми в лучах заходящего солнца, с их ближними и дальними плоскими вершинами, красными, словно охваченными пламенем. Нам нравились эти яркие цвета, и нравилось смотреть, как они растворяются в ночной тьме.

– Привет! – сказал я, когда Отаки подошла и заняла своё место рядом со мной, но, не ответив ни слова, она прислонилась ко мне и заплакала. Сердце моё упало, и мне стало очень жаль её, что бы её ни печалило. Но я ничего не сказал, просто обнял её и позволил ей плакать долго-долго. Свет на равнинах и холмах погас, и наконец она перестала плакать и сказала так тихо, что я едва расслышал ее:

– Брат, мои счастливые дни ушли навсегда! Отныне я не смогу ни охотиться с вами, ни пасти лошадей, ни вообще как-либо развлекаться, потому что я должна занять место моей матери в вигваме!

– Кто это сказал? – спросил я.

– Никто. Никто, кроме меня самой, это я так сказала! – ответила она.

– Но ты не можешь этого сделать. Ты другая, ты не создана для работы в вигваме, ты не знаешь, как это делается, – возразил я.

– Но я могу научиться! – воскликнула она. – Я могу принести дрова и воду, если это понадобится, и приготовить мясо. Всему остальному – выделке шкур, изготовлению мокасин – я научусь сама. Я должна научиться всему этому! Мне невыносимо видеть моего отца таким неухоженным, таким заброшенным, каким он стал сейчас. Те родственники, которые приезжают, мало что для нас не делают