Бегущий Орёл. Дева-воин - Джеймс Уиллард Шульц

предполагал, что он может это сделать, и приготовился к этому, положив свою накидку из бизоньей шкуры у края скалы. Я пнул её, и она упала к устью прохода, и лев развернулся и выбежал из ущелья и побежал вниз по открытой прерии, а двое его детёнышей последовали за ним. Как он выходил из ущелья, Отаки выпустила ещё одну стрелу, но она не попала в цель.

Пробежав половину поляны, лев перестал прыгать, затем пробежал несколько шагов, пошатнулся и упал, а двое детенышей подошли к нему и остановились рядом.

– Она умирает! Она мертва! Я убила её! Мы можем забрать детёнышей! Бежим туда! – закричала Отаки.

Мы соскользнули и спрыгнули с груды камней, я забежал в ущелье, забрал накидку и последовал за ней. Отаки бежала по поляне так быстро, как только могла, а могла она бежать так же быстро, как любой мальчишка-бегун её возраста. Я был рядом с ней, когда она приблизилась к мертвому льву. Двое детенышей, обнюхивавших свою мать, услышали её приближение, обернулись, присели на корточки, зашипели и зарычали на нее. Она положила лук, сняла чехол от лука и колчан, а затем, расстегнув пояс и освободившись от накидки, держа её перед собой, бросилась на детенышей и завернула их в накидку.

– У меня двое детенышей! – воскликнула она. – Принеси мой пояс, чтобы завязать горловину этого мешка!

Я принес ей это и несколько веток, чтобы засунуть их в горловину мешка, чтобы у детенышей был доступ воздуха, и вскоре они были в порядке.

– Тебе придётся освежевать своего льва – у меня так болит рука, что я ничего не могу сделать, – сказал я ей и протянул свой нож. Она была так взволнована, её руки так дрожали, что я испугался, как бы она не порезала шкуру, поэтому заставил её отдохнуть, пока она не успокоится.

Сняв шкуру, Отаки тут же перекинула её через одно плечо, затем собрала свой лук, колчан и другое оружие, взвалила мешок с львятами на другое плечо, и мы начали спускаться с горы, оставив наши мешки с маасом, намереваясь вернуться за ними на следующий день. Мы пришли в лагерь как раз на закате, и сначала дети, а затем и старшие, собравшись большой толпой, последовали за нами к нашим вигвамам, с восхищением глядя на длинную львиную шкуру и желая узнать, откуда она у нас взялась. Я сказал им, и в мгновение ока весь лагерь узнал, что Отаки убила льва, и что у неё двое детенышей. Так она снова сделала себе имя. И снова одни хвалили её, а другие, в основном женщины, выражали свою неприязнь. Они говорили, что ни одна девушка в здравом уме не отправится бродить по окрестностям с мальчиками, не станет охотиться и пасти лошадей, и предупредили своих дочерей, чтобы они не имели с ней никаких дел.

Весь тот вечер вигвамы Утреннего Пера и моего отца были полны вождями, знахарями и воинами; все они хотели узнать, как нам удалось добыть львов, и все хотели купить шкуру старого льва. Лев – магическое животное, и он такой мудрый, такой скрытный и тихий в своих движениях, что некоторые охотники, возможно, ни разу в жизни не стреляли ни в одного из них. Охотник, которому удавалось добыть шкуру одного из них для изготовления чепрака или чехла для лука и колчана, считался очень удачливым. Отаки предлагали за эту шкуру двух, трёх и даже целых пять лошадей, но она наотрез отказывалась расставаться с ней. Всем возможным покупателям она отвечала:

– Я с ней не расстанусь. Когда-нибудь я сам сделаю из неё чехол для лука и колчан.

– А пока не придет это время, ты позволишь мне использовать её как чепрак? – спросил её отец.

– Да, если ты хорошенько выделаешь её и отдашь мне своего трёхлетнего пинто, чтобы я могла на нём ездить, – быстро ответила Отаки, и собравшиеся там мужчины рассмеялись так громко, что их можно было услышать на самом дальнем конце лагеря.

– Договорились. Лошадь твоя, – сказал её отец, когда его смогли расслышать, и мужчины снова долго и громко смеялись. Им показалось очень забавным, что девушка требует от мужчины, чтобы тот выделал шкуру! Но многие женщины восклицали:

– Ха! Если бы она была моей дочерью, я бы показала ей, кто должен выделывать шкуры!

В ту ночь моя рана болела так сильно, что я не мог заснуть, и моя мама возилась со мной и продолжала промывать левую руку горячей водой. Прошло много мучительных дней, полных боли, прежде чем опухоль спала, и я снова смог пользоваться левой рукой. Я сомневаюсь, что когда-нибудь снова смог бы ею пользоваться, если бы не старый Падающий Медведь, шаман, давший нам с Отаки имена, и его магическая трубка Грома.

– Приведи мальчика ко мне, и я попытаюсь вылечить его, – сказал он однажды моему отцу, и в тот же день меня отвели в его вигвам и усадили по правую руку от него. Там было много шаманов и их жён, которые должны были помочь в церемонии; мужчины расположились в правой, а женщины – в левой половине вигвама. Жена Падающего Медведя взяла священный амулет, завёрнутый во множество обёрток из раскрашенной оленьей кожи и священных шкурок, и положила его на лежанку между ним и собой. Затем начались священные песни, по одной песне при снятии каждой обёртки, и, наконец, священный предмет был открыт, и один за другим собравшиеся там шаманы очистились дымом душистой травы, а затем молились и танцевали с ним. И, наконец, Падающий Медведь повернулся ко мне и разрисовал мое лицо священной красной краской, призывая свой амулет и всех богов пожалеть меня и сделать меня здоровым. И, о, какой же искренней была эта молитва! У всех, кто её слышал, на глазах выступили слезы. И когда всё закончилось, все воскликнули:

– Да! Да! Пожалейте его, вы, боги, вы, могущественные боги! Даруйте ему, нашему больному сыну, быстрое выздоровление! Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Я вышел из этого вигвама, чувствуя себя лучше, и с тех пор быстро пошёл на поправку!

Во время болезни я много времени проводил в вигваме Отаки, наблюдая, как она играет с двумя львятами. Сначала ей приходилось справляться с ними, одев рукавицы из бизоньей кожи и привязывая их верёвками из конского волоса к шестам вигвама, потому что они пытались укусить ее и убежать. Но благодаря тому, что она давала им много мяса и воды и всегда была ласкова с ними, они вскоре полюбили её, и