В зелёной дубраве - Станислав Тимофеевич Романовский

…Владимир Иванович пришел с озера и сообщил:

— Ничего не поймал: утреннего клева не было.

И еще он сказал:

— Есть озера утренние. Есть дневные. А есть вечерние, как Березка, — на них только вечером клюет.

— А ночные есть? — спросил Алеша.

Владимир Иванович задумался.

— Ночных я не встречал, — наконец-то ответил он. — Ночью и люди, и рыбы спят.

От своей доли улова Владимир Иванович отказался очень решительно, сказал, что ему до дома, до Волги, добираться очень долго и сохранить рыбу свежей нет никакой возможности.

До леса они шли вместе.

Владимир Иванович, как коня в поводу, вел велосипед с Алешиным садком на багажнике, а Алеша поспевал за ним.

— Повидаемся еще, — сказал Владимир Иванович на прощанье. — Я сюда буду приезжать, пока мои озера не вернутся.

Дома Алеша честно сказал, что большого страховидного окуня поймал не он, а солидный рыболов, с которым судьба свела его на берегу озера Березка, и прибавил другие подробности этого знакомства.

— Хороший у тебя знакомец! — сказал отец. — Может, и доживет до поры, когда его озера покажутся.

— Хороший-то хороший, только что же он не поел ничего? — высказалась мать. — Даже ухи толком не похлебал. А от окуневой ухи еще никто не отказывался.

После Алеша не единожды бывал у озера Березка со скрытой надеждой и в этом году повидать Владимира Ивановича. Приходил сюда Алеша и с упорной надеждой поймать такого же огромного окуня, как тогда знакомец волжанин.

Но встретить Владимира Ивановича больше ему не пришлось — не было его в обезлюдевших осенних лугах. А окуни попадались отличные.

Только такого большого, как тогда, среди них не было.

Речка Каринка

Ударил зной, и рыба на озерах клевать перестала.

Солнце в лугах вставало без тумана, сухое и бессонное, и к полудню травы начинали потрескивать, как свечи. Бесцветным пламенем струился нагретый воздух, и с ближних болот наносило запах гари.

Поздним утром после неудачной рыбалки я забрел на кордон — на краю лугов и леса — спросить холодной воды.

Людей на кордоне не было, и, громко стуча сапогами, я обошел пустые комнаты пятистенной избы со словами:

— Здравствуйте, хозяева!

Но ответа не получил.

Я прошел в огород к колодцу с воротом, опустил бадью в его глубокое нутро и, царапнув бадьей о дно, поднял на свет немного воды пополам с песком.

Я подождал, когда вода отстоится, пригубил ее, ни холодную, ни теплую, и увидел, как из-за забора за мной наблюдает девочка лет десяти. Наши глаза встретились, и девочка хотела спрятаться, да я опередил ее своим здравствованием:

— Здравствуй, хозяюшка!

— Здравствуй…

— Тебя как зовут?

— Катя…

— Катя, чего ты так тихо говоришь? Ты меня не бойся, я попью и дальше пойду.

— Я не боюсь, — ответила девочка. — У меня папа на сеновале спит.

А с сеновала по деревянной скрипучей лестнице уже спускался Катин отец — босиком, в расстегнутой рубахе.

— Уснул вот, — повинился он, выбирая сенинки из волос. — Ночью болото тушили, пожара большого не было, а так торф с краешку горел, ворочался огонь, как красный медведь. Мы его и потушили. Дождя бы надо. Сгорят хлеба, все сгорит.

— Ой как надо бы дождя! — подтвердил я.

Хозяин подал мне ладонь лодочкой и представился:

— Степан Васильевич.

Я назвал себя.

— Очень приятно, — сказал лесник и кивнул на мое удилище: — Не берет?

— Поплавок не шевельнуло.

Степан Васильевич почесал затылок и посоветовал:

— Ступай-ка ты на речку Каринку. Иди по этой дороге на гору, никуда не сворачивай, и в первом овраге увидишь речку. Она хоть и невидная, а рыбы в ней много. Катя, — спросил он у своей дочери, — ты на той неделе сколько голавлей поймала? Десяток?

— Семь штук.

Я поблагодарил лесника и по жаре пошел искать речку Каринку. Я поднялся на гору, миновал три оврага и никакой речки не обнаружил. Полынная сушь, закаменелые коровьи следы, белое без жаворонков небо, и больше ничего. В обед еле живой от жары я вернулся на кордон. На огороде Степан Васильевич и Катя пололи картошку.

— Не нашел? — спросил Степан Васильевич.

— Не нашел…

— Ладно. Идем чай пить, а там разберемся.

Катя быстро разогрела самовар на сосновых шишках, налила всем чаю, выпила один стакан с хлебом и села на порожке слушать наши разговоры.

— Сыта? — спросил отец.

— Я много не пью, — тихо ответила девочка.

— Мы за тебя постараемся, — пообещал Степан Васильевич. — Я один весь колодец выпил, надо его чистить, все никак не соберусь.

После семи стаканов чая он попросил девочку:

— Катерина, ты бы проводила гостя до речки Каринки, а то он опять плутать будет.

— А не высохла ли она? — спросил я.

— Она никогда не высохнет!

Мы с Катей пошли разыскивать речку Каринку.

Долго ли, коротко ли мы шли, только спустились в первый овраг с ископыченным днищем.

— Вот и речка Каринка, — обрадовалась Катя.

Я смотрел-смотрел и никакой речки не увидел. Я и раньше переходил этот овраг, и теперь оглядывал внимательно копытные следы, большей частью твердые от зноя. Присмотревшись, я обнаружил, что местами они влажные и вязкие и из следа в след где точится, а где и стоит вода. Но ее так мало, что пройдешь по ней и не заметишь. А если и заметишь, то ни речкой, ни ручьем ее не назовешь.

— Идите сюда, — позвала девочка.

Она раздвинула осоку у обочины, и я увидел гнездовую лунку с пустыми в крапинах скорлупками яиц.

— Утка птенцов вывела, — шепотом сказала Катя. — Я еще три гнезда таких знаю.

— А речка где? — спросил я.

— Здесь она.

— Здесь-то здесь, а где?

По осоке, чуть подальше брошенного гнезда, по рябому песчаному дну пробиралась вода шириной с полметра, глубиной с ладонь. Девочка вытащила из осоки таловый прут с короткой леской и большим заржавленным крючком, воткнутым в комель.

— Катя, — удивился я, — да неужели тут рыба есть?

— Голавли да пескари.

— Тут же все насквозь видно!

— А вы подальше от воды сидите.

Катя облепила весь крючок белым хлебом, так что он стал похож на толстую гусеницу, забросила его в воду.

— Без поплавка?

— Без поплавка. В проводку.

Я ждал минут десять или пятнадцать, когда у Кати заклюет. Но у нее не клевало, и она терпеливо забрасывала удочку, крестила воду, как