В зелёной дубраве - Станислав Тимофеевич Романовский

Я проснулся среди ночи и увидел над собой часть звездного неба. Звезды виделись, как в подзорную трубу, крупные и густые. Их было много, если присмотреться, то и неба-то не было, одна звездная метель.

Близко от меня собака лакала воду. Наверное, от этого домашнего звука я и проснулся тогда.

«Хорошо-то как! — подумал я. — Все по-домашнему, костер погас, вздыхает, как печка. Собака воду пьет. Откуда она? Может, косари близко ночуют, вот она от стана сюда и бегает на водопой».

С такими домашними мыслями я уснул и проснулся утром в тумане.

Озеро и спать ложилось рано, и просыпалось поздно — наверху давно погасли звезды, взошло солнышко, а здесь по-прежнему было сыро и сумеречно.

В потемках я поймал несколько некрупных плотиц.

«Где же язи-то? — размышлял он. — Рано или поздно они должны клевать. Или они здесь не едят, одним святым духом питаются? А если их на мелководье поискать — в дальнем конце лапы, там, где самая урема?»

А как я туда пройду?

Увязая в грязи, с удочкой и садком для рыбы, я попытался пробраться в дальний конец озера и набрел на тропу из крупных собачьих следов, пробитую в сыром и пыльном кустарнике, мертвом внизу и зеленом наверху.

Я храбро полез в кусты по тропе — мне хотелось знать, куда ведет эта тропа, к какому такому логову. Кусты не пускали меня, царапались и обволакивали паутиной, но земля пошла тверже, и в корнях широкого талового куста я обнаружил логово — неглубокую нишу, а рядом клочки шерсти и старые, черные от времени кости. Пахло здесь нехорошо — гнилым мясом, и, сдерживая тошноту, я решил выбраться отсюда к озеру, как вдруг увидел собаку.

Она лежала, уронив голову на передние лапы, и смотрела на меня немигающими желтыми глазами, в которых мне виделась просьба и боль. «Плохо мне, — говорили эти глаза, — вот поэтому я и не боюсь тебя. Я не собака — я волчиха, только одинокая и старая. Ты можешь позвать охотников, чтобы они убили меня. Сейчас мне все равно. Я давно уже не охочусь на крупную дичь, а кормлюсь чем придется — мышами или падалью».

Я хотел оставить ей мой улов — несколько плотиц, но не оставил, испугался, наверное, попятился и выбрался к озеру.

Я поднялся наверх — в лицо мне ударил свет просторных, в цветах, лугов, по которым ветер катил зеленые и золотые волны.

Хорошо-то как!

Волны подкатывались к моим сапогам, вымазанным в глине.

Мимо меня, задевая вершинками удилищ о траву, быстро-быстро прошли вчерашние мальчишки — после ночевки спешили домой, будто на пожар.

Где-то вдали протарахтел мотоцикл. Я шел по лугам, и жаворонки выпархивали из травы от моих сапог и, поднимаясь в небо, синее и тихое, не сразу начинали петь, по-видимому, некоторое время присматривались ко мне, не обижу ли я их, и вспоминали слова своей вечной песенки. Мир лежал вокруг меня открытый и дивный, и дышалось мне легко и вольно.

А внизу, затененное от посторонних глаз, затаилось озеро Трехлапка, со своей не разгаданной мною жизнью — с неуловимыми язями, с волчихой, еле живой от старости. Со стороны это озеро как утка на гнезде — пройдешь в трех шагах и не заметишь.

Надя и зайчонок

Я шел с рыбалки вдоль Вятского залива Паползихи, что блестел внизу между березами, и на тропинке нагнал Надю, высокую девочку двенадцати лет, дочь хозяев дома рыбака и охотника. Была она одета в великоватую мамину кофту, а под кофтой, придерживая обеими руками, что-то несла, бережно, будто пламя свечи. Сегодня мы не виделись, и я поздоровался:

— Здравствуй, Надя.

— Здравствуйте.

— Из магазина?

— С сенокоса.

— Травы нынче замечательные!

— Не жалуемся.

И тут я увидел кровь на пальцах девочки, которыми она придерживала кофту.

— Надя, — ахнул я, — у тебя пальцы в крови!

— Не моя это кровь, — ответила девочка и одной рукой приподняла край кофты. Там на ладони другой руки сидел зайчонок, серый, в робких пестринах, с белым пятном на ухе. Был он до того мал, что я не сразу понял, кто это передо мной. На шерстке его темнела кровь.

Я спросил:

— Кто это его?

— Джек. Мы сено косили и зайчонка выпугнули. Джек его поймал и хотел съесть. Еле-еле отняла! Чуть меня не укусил.

Джек — это хозяйский пес неопределенной породы с преобладанием демократических дворняжьих кровей. Вида он невзрачного, а по характеру настоящий лесной житель, чья родословная, как родословная всякой собаки, по мнению ученых, берет прямое начало от волков. В свое время он дрался с рысью, и если бы не мое вмешательство, неизвестно, чем бы кончилось это столкновение: рысь была намного крупнее его. Что делать — дом рыбака и охотника, который охраняет храбрый Джек, расположен в лесу, населенном всевозможными живыми существами. В смелости Джеку не откажешь, но не откажешь ему и в жестокости, и зайчонка нам было жаль обоим.

— Сильно он его помял? — спросил я.

— Сильно.

— А жить будет?.. По-моему, будет.

— По-моему, тоже.

Дом рыбака и охотника стоял на просторной поляне. Навстречу весело выбежал Джек, но по Надиному лицу понял, что радоваться особенно нечему, отбежал в сторону и с равнодушным видом лег на траву.

Зайчонка Надя поместила в ящик, постелила прозрачных листьев капусты, а сверху, чтобы гостя не обидели ястребы или иные хищники, накрыла ящик застекленной рамой.

Живи да радуйся!

По нескольку раз на дню я подходил к ящику посмотреть, как живется гостю. Зайчонок жил, но не радовался. Слыша мой взгляд, он прижимал к спинке огромные уши и мелко-мелко дрожал. Я догадался положить на стекло ветхую стеганку — зайчонок спрятался в темноту, и позднее по слабому скрипу-точению я понял, что он выбирает из-под себя капусту и ест.

И мы радовались.

Надя назвала зайчонка Димкой.

Через день девочка взяла Димку на руки, принесла домой и посадила посредине горницы.

Зайчонок подрожал-подрожал, вжался в пол, стал меньше меньшего и убежал под кровать. Мы полезли его искать, но под кроватью зайчонка не оказалось. И вообще его нигде не было. Не скрылся ли он в лесу? Нашли мы его под вечер в щели между стеною и комодом. Сверху он виделся узеньким