В зелёной дубраве - Станислав Тимофеевич Романовский

— Эх ты, окаянная! — Молодой косарь бьет себя по шее и стряхивает на отаву расплющенную пчелу.

— Зачем ты ее? — качает головой старый косарь. — Ужалила, что ли?

— Нет, не ужалила. Собиралась ужалить…

— Ей нынче не до ужаливания — она на работе. Мед собирает.

Молодой оправдывается:

— Разве я знал, что пчела? Я думал — овод. А потом, она зароку не давала не жалить. Она обещала тебе, Петрович, не жалить нас?

Петрович не отвечает. Он сидит не шевелясь и смотрит на обшлаг рубахи, на две белые пуговки, по которым ползает пчела.

— Другая? — шепотом спрашивает молодой.

— А ты как думаешь? Твоя вон на траве лежит кверху лапками.

Пчела устала, перебирает ножками, не трогаясь с места, и Петрович шепотом говорит с ней:

— Устала? Сколько вам за трудодень платят?

— За трудодень?.. — смеется молодой.

— Не много им платят, — рассуждает Петрович. — А много они и сами не возьмут. У них на работе одни женщины. А мужчинам эту работу они не доверяют. Да и как доверить? Мужчин они всех прогнали — живите как хотите, гуляйте, а мы без вас обойдемся. И теперь управляются сами.

— А у людей не так…

— У людей без мужика нельзя. Без нас с тобой дело остановится.

Слышно, как за кустами стрекочет косилка, и ее голос похож на стрекот большого сердитого кузнечика. Луга в здешних местах убирают косилками, и только там, где машина не пройдет, косят косами.

— Эх ты, — говорит старый косарь. — Полетела! Ну, лети, лети. Счастливый путь тебе! А устанешь — отдыхай, не стесняйся. Ты зря отдыхать не будешь.

Коси, коса,

Пока роса.

Роса долой —

И мы домой.

— Сейчас пойдем, — соглашается молодой косарь.

Однако оба идти не спешат, собираются медленно, допивают воду в бидоне, протирают лезвия кос осокой, обуваются, и идут они, не торопятся, держась в тени тальников.

Все гуще, все ярче пахнет медом — и вот они, молодые липы, что вдоль дороги прижались к пологому бугру. А сам бугор в высоких медноствольных соснах.

Вблизи липы пахнут слабее, чем в отдалении. Все они усыпаны светло-медовыми, ласковыми цветами и пчелами, и оттого, что и тех и других много, цветы кажутся пчелами, а пчелы — цветами.

Клубится в темной зелени листьев золотой, пахучий, жаркий клуб лепестков и крыльев, идет таинство сотворения самого прекрасного яства на земле — природного липового меда.

Косари замедляют шаги, тихо проносят мимо белые, начисто вымытые росой и сочной травою косы.

— Работают пчелки, — говорит старый косарь. — Пенсия им не положена. Они об этом не думают.

— А думают ли они о чем-нибудь?

— Кто знает?

— Да нет, они ни о чем не думают.

— Кто знает?.. Если бы совсем не соображали, то и меда не было бы. Надо ведь догадаться — найти цветок, взять сладость, перегнать в мед. Кто вот их научил?

— Это у них с рожденья.

— Кто знает?..

Пчелы не замечают людей — им некогда, они спешат, их век короток: одно красное лето, им надобно прожить его, как жизнь — длинную и полезную, где нет ни отдыха, ни покоя, ни старости…

Белый конь

При звездах Саша остановил трактор, вышел из кабины, размялся, вдохнул запах поднятого под зябь поля.

Звезды высыпали на небо разом, дрожали и переливались на нем до самой пашни и слабо отражались в жирных пластах земли — она пахла собой, корнями, травами, хлебом-первенцем, что сердито бродит в глиняной корчаге, прежде чем отправиться в печь и обратиться в румяный каравай.

«Звезд-то, звезд-то сколько! — подумал Саша. — Невысоко они совсем. Если встать на кабину трактора, то вон до тех дотянуться можно. Вон до той звездной горсточки».

Трактор еще не остыл от работы. Широкая грудь его была теплой, и, отходя ко сну, неслышно дышал он ухоженным, хорошо смазанным железом, а лемеха, выбеленные сырой землей, отдыхали в борозде и неярко светились.

Саша кругом обошел машину. Пареньку не хотелось уходить отсюда. Казалось ему, что трактору будет одиноко коротать одному ночь в поле.

— Ты тут не скучай без меня, — тихонько сказал Саша и погладил трактор по его остывающей под ладонью груди. — Завтра с утра я приду.

Саша был бригадиром школьной производственной бригады, сейчас, на каникулах накануне десятого класса, он работал в поле самостоятельно. И думалось ему, что с мотором он дружен давным-давно, с тех пор, как помнит себя. На самом же деле близко узнал он трактор с восьмого класса, но человеку нравилось считать, что постиг он машину с давних времен.

Паренек пошел в деревню, и после пахоты его качало.

«Ничего, — улыбался Саша. — Дойду. Тут недалеко».

Тихо было в поле, если не замечать уютных в ночи голосов других тракторов, невидимых отсюда. Они тоже поднимали зябь — загодя вспахивали землю для весеннего посева.

По тракторным голосам Саша стал угадывать, чьи машины работают сейчас, и от этого угадывания на душе было хорошо.

«И старики пашут, и молодые», — радовался Саша.

И увидел коня.

На высоких ногах, белый, словно туман, словно выдышанный из тумана, конь кормился сбоку дороги, и было слышно, как он с негромким треском отрывает траву, жует и тяжело вздыхает.

Чего он вздыхает-то?

Саша всегда носил при себе хлеб — для себя, для встречных животных и птиц, да мало ли для кого? Эту привычку он перенял у матери, которая с малых лет учила его: «Ходи с хлебом, сынок. Голода нет и не предвидится. А ты все равно с хлебом ходи — многие его хотят, хлеба-то».

— Белка! Белка! Белка! — первым пришедшим на ум именем Саша окликнул коня.

Тот поднял голову и не стронулся с места. Вкрадчиво, шаг да по шагу, Саша двинулся к нему, держа впереди себя руку с угощением. Ноздри коня шевелились, большие фиолетовые глаза диковато блестели.

— Чего ты? — как можно ласковей спросил Саша. — Я тебе худого не сделаю. Отведай.

И он протянул хлеб на ладони.

Конь шарахнулся в сторону и, разбрызгивая грязь, побежал вдоль дороги.

— Куда ты, глупый? Чей ты? Откуда? Я тебя прежде не видел… Отчего ты меня испугался?

Неглубокий, по колено, туман одел землю, прикрыл слабым теплом от возможных холодов. Саша шел по туману, как по легчайшей траве, и ощущал, как туман поднимается выше, до пояса, до плеч.

«Будто в