Парижский след - Иван Иванович Любенко

на шее вылетела и в один миг подчинила себе зал: заломила шею, швырнула ногу так высоко, что казалось, вот-вот ударит по люстре, и в том взмахе ножки читалось столько своеволия, что первые ряды разом утратили дар речи. Рядом с ней — долговязый Валентин Безкостный с лицом, где жили ирония и усталость, закручивал свои невозможные па. Всплеск аплодисментов, английское «hurrah!», немецкое «hoch!», французское «bis!» и русское «браво!» — всё смешалось.

— Глядите, глядите, — воодушевился Бельбасов, — не Париж, а карусель греха!

И снова позвал цветочницу. Два маленьких букетика тотчас улетели к ногам девушек кордебалета. Одна из брюнеток подняла фиалки и послала в зал воздушный поцелуй, от которого Флориан Павлович подпрыгнул на стуле, как мальчишка.

Вскоре бургондию сменило шабли. Смех, шорох юбок, звон бутылок и бокалов — всё смешалось в диком веселье.

Неожиданно на пустой стул рядом с Бельбасовым плюхнулся человек в тёмном сюртуке, с аккуратной причёской и подстриженными усами, лет тридцати пяти. Из кармана его сюртука выглядывали чёрные кожаные перчатки. Поигрывая ручкой трости в виде гусиной головы, он произнёс развязано:

— Господа соотечественники, разрешите присесть? Не люблю пить один. Позвольте угостить вас бутылкой шампанского? Я грущу, а «Клика» лечит от любых чёрных мыслей.

— Благодетель! — с готовностью потянулся к нему журналист. — Милости просим!.. Флориан Бельбасов, газета «Новое время». С огромным удовольствием влачу собственное существование в этом аду разврата уже четвёртый месяц. А это — мой коллега, Клим Пантелеевич Ардашев. Он только что из России.

— Константин Карлович Полянский, — представился незваный сосед. — Я тут по делам торговли, — произнёс он, грассируя, затем вынул портмоне и, раздав карточки отеля, пояснил: — Отель «Лувр», улица Риволи. Забегайте в гости!

— О, приличная гостиница! — воскликнул Флориан Павлович. — Одна из самых дорогих!

— Ну, что поделаешь, — развёл руками новый знакомец, — где нашлось место, там и поселился. — Он повернулся к Ардашеву и вдруг спросил: — А вы откуда родом?

— Из Ставрополя.

— Что за город такой? — вмешался Бельбасов. — Севастополь знаю, Симферополь известен, а вот Ставрополь — не слыхал.

— Это на юге России. Врата Кавказа. А вообще-то, Флориан Павлович, — усмехнулся Клим, — кроме этих трёх, в России есть ещё тринадцать с подобным окончанием: Мариуполь, Мелитополь, Никополь, Тирасполь, Борисполь, Александрополь, Елизаветполь, Григориополь, Овидиополь, Златополь, Ямполь, Ставрополь-на-Волге и Сергиополь.

— Ого! — удивлённо подрожал бровью Полянский. — А вы, случаем, экзамены в Академию Генерального штаба не сдавали?

— Нет, — покачал головой чиновник по особым поручениям, мысленно ругая себя за то, что чуть было не проболтался о разведочных курсах Осведомительного отдела МИД России. — Географию люблю с детства.

Константин Карлович махнул рукой, и официант принёс шампанское. Пробка выстрелила, и струя полилась в бокалы.

— А не много ли мы пьём, господа? — предостерёг Ардашев.

— Пить — умереть и не пить — умереть, так уж лучше пить! — ответил коммерсант, оказавшийся весьма свойским парнем.

Он, уже неплохо познакомившись с Парижем, поведал новым приятелям, где нынче поют не хуже, чем в «Опере-Комик», и где жарят лучшую баранью отбивную. Бельбасов за пять минут успел с ним дважды обняться и один раз облобызаться. И вдруг, ударив ладонью по столу, журналист вынес решение:

— Господа! В «Мулене» — душа, но телу требуется приключение. Пора в «Кабаре дю Неан»! — и, обращаясь к Климу, добавил: — Вот уж где увидите, как Париж смеётся над собственной смертью!

Фиакр снова мягко потащил гуляк по ночным улицам. Бульвар Клиши блестел витринами. У двери «Кабаре Небытия» стояли два похоронных распорядителя в чёрных сюртуках. Внутри царила жуткая атмосфера: столы напоминали гробы и официанты подавали напитки под названиями «Слякоть кладбищ», «Вдова без покрова» и «Мгновенная кончина». Фокусник, шутя о бренности, пригласил даму в саркофаг. Перед ней стояло наклонённое полупрозрачное стекло. Неожиданно погас верхний свет, вспыхнула боковая лампа, и на стекле проступил отражённый скелет из соседней ниши. Казалось, черты дамы растаяли и обнажились кости. Но через несколько секунд свет зажгли, и лицо красавицы ожило. Зал притих в изумлении и тут же взорвался аплодисментами. Бельбасов, счастливый, как дитя в цирке, стучал кулаком по крышке «гроба» и требовал повторить чудо. Полянский смеялся сдержанно и потягивал вино, которое разливал Ардашев.

Ночь бежала чёрной лентой, и казалось, нет конца бесчисленным парижским вертепам. После «Небытия» настал черёд «Мёртвой крысы» на Пляс Пигаль, где дамы были смелее, чем их улыбки, и где аккомпаниатор, взбивая клавиши, играл польку с такой скоростью, что казалось, вот-вот задохнётся. Затем настала очередь «Японского дивана» с чёрными веерами в декоре и певичкой в тонком кимоно, которая вывела балладу о коварном сержанте и украденных письмах, и Бельбасов, подперев щеку кулаком, не только проникся к ней сочувствием, но и беззвучно плакал.

К утру небо посветлело. Вывески поблёкли, лампы погасли. Город притих, словно гимназист, замеченный родителями на улице Сен-Дени[54]. Они вышли на бульвар Рошешуар как раз в тот редкий момент, когда платаны уже поймали первый солнечный отблеск и листья зарделись, точно смущённые модистки.

Полянский, обняв новых друзей, проговорил:

— Господа, было славно. Если что — я всегда рад вас видеть. Честь имею!

— Взаимно! — проронил Клим.

— Завтра непременно увидимся, — горячо пообещал репортёр. — Без отговорок. Идёт?

— Так точно! — тряхнул головой коммерсант и стукнул каблуками, будто на плацу.

После обмена рукопожатиями Полянский, выбрасывая вперёд трость, растворился в редкой утренней толпе. Бельбасов молча смотрел ему вслед, затем хлопнул Клима по плечу и заявил:

— Коллега, вы с честью выдержали первое боевое крещение Парижем. А теперь — домой и спать! Объявляю сегодняшний день неприсутственным!

— Прекрасно!

— И зарубите себе на носу, молодой человек: утром никакого рассолу! Бросьте эти деревенские привычки! Только рюмку коньяку. Можно две. Но не больше. И чашка кофе.

— Совет верный, Флориан Павлович. Так и сделаю.

— Ну тогда прощавайте, — махнул рукой журналист и зашагал прочь.

На углу Ардашев поймал коляску и вскоре доехал до дома мадам Маршан.

В парадном было тихо. Постояльцы спали. Клим поднялся к себе, затворил дверь, разделся и принял душ. Прохладная вода смыла чужой сигарный дым, сладость ночных духов и аромат пролитого «Veuve Clicquot»[55]. Он едва дотянулся до простыни и отключился, будто впал в летаргический сон.

Глава 11

Переплётная мастерская

Ардашев взбил густую мыльную пену в бронзовой чашке и нанёс её на лицо мягкой кисточкой помазка. Бритье всегда доставляло ему наслаждение, особенно благодаря качественной стали фирмы «Solingen», почти не требовавшей правки лезвия по доводочному бруску, оббитому кожей. Что может сравниться с неторопливым, но уверенным движением руки, ощущающей приятную неровность оправы, изготовленной из панциря черепахи?