Алиби не будет - Захар Бюзил оглы Абрамов

Топчибашев, не глядя в телеграмму, заговорил вдохновенно:

— В воскресенье, мой благодетель, в Петрограде Временное правительство Керенского открыло огонь по демонстрации вооруженных анархистов. Преданные правительству доблестные казаки и юнкера смывали грязь с улиц столицы кровью большевиков…

— Э-э, еще одно кровавое воскресенье! Ну, а дальше что?

— Двоевластие кончилось! Разгромлены организации большевиков, их агитаторы разбежались.

— Так-так… Кому ты успел продать эту новость?

— Никому, мой благодетель.

— И Ризабек не знает?

— Что вы, что вы!

— Так. Еще что?

— А это по секрету. Есть основания полагать, что Ленин, их вождь, оказался тайным агентом германцев. После разгрома он бежал к своим хозяевам. Сведения, скажу вам…

Гаджи поморщился, поманил к себе Али Марданбека и Расулова. Переглянувшись, они склонились к утонувшему в глубоком кресле старику.

— Что вы мне болтаете? Я, старый дурак, думал, что ты, Али Мардан, не зря возглавляешь мусульманский совет, что ты не лишен глаз и кое-что смыслишь в политике. Оказывается, ничего не смыслишь. Эх-хе-хе. Ленин — агент! Слышишь, Мамед-Али, Ленин — агент… Да кто тебе поверит? Дураков все меньше, а тебе кажется — умных мало. Послушай, бек, меня. Царя нет, так? Народ, как хищник, вкусивший свободы, так просто не даст загнать себя в клетку. Рахметти оглу[9], неужели ты не понимаешь, что несколько трусливых чабанов не остановят сорвавшуюся с места отару. Помяните мои слова. Это говорю я, Гаджи Зейналабдин. Восставший народ одним расстрелом не остановишь, не вернешь к повиновению. Не тешьте себя чепухой. Не один расстрел, а море крови нужно! И делать это надо не своими руками. Пусть взбесившиеся пожрут друг друга сами, понимаете?

— Вы имеете в виду гражданскую войну? — подался вперед Топчибашев.

— Шайтан его знает, называй как хочешь! Важно, чтобы стадо успокоилось. Вспомни девятьсот пятый! Была революция? Была. Что тогда сделали? Натравили мусульман на армян, армян на мусульман, они друг друга перебили. Это, конечно, кровавое дело, но зато двенадцать лет было спокойно. Правда, в этой рискованной игре я потерял большого друга… Балабека Лалаева. Это был честный и порядочный торговец. Намного благороднее иных моих единоверцев. Разве его можно сравнить с Ага Мусой или Шамси? Эти за золото любимую жену продадут. Ни стыда, ни чести. Тьфу!

Гости терпеливо слушали брюзжание Гаджи. Что делать: кто платит, тот и заказывает музыку. А хозяин щедр! Все так же щедр.

— Вы с радостью говорите о расстреле. А понимаете, что означал бы такой расстрел в Баку? — Тагиев чмокнул губами. — Политики! Сгорит моя фабрика, сгорят мои заводы, промысла, будет разграблен мой банк, все полетит к черту! Я разорюсь, стану нищим. Э, нет! Не для того я всю жизнь гнул спину, копил добро по копейке. Политика — грязная штука. Не мое это дело. Я плачу вам, а уж вы, любезные, оградите меня от всего этого… — Гаджи крякнул и с помощью Мамед-Али тяжело поднялся с кресла. — Устроят перед моим домом Площадь Свободы. — Он брезгливо отшвырнул мокрое полотенце. — Одно меня беспокоит. Слышал, этот их Ленин — голова. Горе нам, если во главе бунтарей станет умный вожак. Эти — Керенский, Львов, Скобелев — слишком много говорят… Болтуны.

— А что предлагаете вы, ага? — Али Марданбек едва сдерживал раздражение.

— Я? Ничего. Я не политик. Не люблю играть словами. Тут, сын мой, нужно побольше жандармов. Отсечь голову революции. Этих, как их…

— Почтенный ага, — догадался Расулов, — имеет в виду анархистов: Шаумяна, Джапаридзе, вероотступников Нариманова и Азизбекова…

— Ну, ну, понес. Такие, как Азизбеков, Нариманов, Джапаридзе и Шаумян рождаются не каждый день. А мне, рахметти оглу, сколько осталось жить?

— Верно говорите, ага! — брякнул Мамед-Али. — Мой великий ага!

Тагиев покосился на телохранителя.

— Помолчи, дурак. Я просто больше прожил, дальше вижу. — Он обернулся к Расулову. — Тебе, издатель, советую сегодня же оповестить об этой телеграмме народ, обязательно на мусульманском языке. Пусть знают, чем кончается неповиновение.

— Слушаюсь, мой ага.

Гаджи кивнул Али Марданбеку и бесцеремонно увел его в другую комнату. Спросил в упор, буравя колючими злыми глазками:

— Дошло до меня, что ты третьего дня был в гимназии и любовался одной… Так?

— Что вы, мой благодетель? Как я могу…

— Ну, ну! Ты можешь. Мадам Сикорская зря не скажет.

— Я в таком возрасте, мой ага, — растерялся Топчибашев.

— Возраст ни при чем. Кобель и есть кобель. Для чего я тебя на юриста выучил? Чтоб за девчонками волочиться? Гимназию не смей осквернять! Тень падет на мое имя. Слава аллаху, в Баку немало красавиц, особенно в «Мулен Руж». Девушка, которую ты обидел…

Али Марданбек побледнел. Тщедушный Гаджи порой приводил его в трепет. Не только в деньгах его сила. Кажется, чихнешь за тысячу верст от Баку, старик узнает. А уж если разгневается, не жди добра. Вытащит из твоего прошлого, из самых тайников такое, в чем себе побоишься признаться. Не колеблясь, вот этой хилой рукой задушит, лишит положения, оставит без куска хлеба.

— Смотри, чтоб больше не слыхал. Надо время чувствовать, совесть беречь. Козел ненасытный. — Клочковатые брови дернулись. — Думаю, не захочешь оказаться в положении инженера Бехбутова. Не испытывай моего терпения. Николая уже нет. Теперь я сам себе царь, а для меня и моего дела намус прежде всего. Мне не нужны друзья с худой репутацией. Ясно?

Топчибашев виновато сгорбил плечи.

— То-то, ценю понятливость! Теперь о деле. Ты эту телеграмму покажи Ризабеку. Передай, что я хочу его видеть.

Они вернулись в кабинет, Гаджи сел за письменный стол, деловито распорядился.

— Запиши-ка себе, Али Мардан. Через неделю я даю банкет в Восточном зале. Надо встретиться с людьми, поговорить. В числе гостей должны быть генерал и градоначальник, бывшие полицмейстер и жандармский начальник, председатель Совдепа Сако. Несколько крупных деловых людей. Те, кому есть что терять, в такое время должны объединиться. Да, и этого шакала Мусу тоже пригласи. — Гаджи засмеялся. — Говорят, он с чурекчи[10] спорил вчера из-за пяти копеек. Ну, записал? И чтоб музыка на все вкусы была: сазандары, певцы, танцовщицы. Все, как положено.

Тагиев достал из кармана пять сторублевых ассигнаций и усмехнулся.

— Есть такие, что не помнят добра. Вам я не советую. Идите! — Адвокат и издатель откланялись. Глядя на медленно закрывающуюся дверь, Тагиев вздохнул. — А ты чего уставился, бездельник? — он беззлобно шлепнул по макушке насупившегося кочи. — Тоже захотел хрустящую?

Кочи кротко опустил глаза. Но обнаружив перед носом розовую купюру, вскочил с коврика и горячо прижал к губам. Гаджи рассмеялся.

— Хорошо, хорошо. Иди погуляй, я буду спать. Скажи, чтоб никого не