Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Мужчины молча направились в окружком. Впереди широким шагом шёл Белокобыльский, уже зная, чем закончится история с телеграммами. «Надо срочно телеграфировать в СибЛАГ, что Колубаев не остановил караван по моему приказу, а самовольно повёл баржу на Верх-Вартовскую пристань. Колубаев не послушает Новгородцева. Людей везут на явную гибель!»

— Товарищ Левиц, собирайте срочное заседание окружкома! Необходимо обсудить создавшееся положение!

— Есть, товарищ Белокобыльский!

Новгородцев стоял на берегу и думал, что никто из товарищей уполномоченных не обращается друг к другу по имени-отчеству, словно у них совсем нет имён, а, обращаясь к нему, приставку «товарищ» опускают, окрикивая лишь по фамилии. Новгородцев с грустью смотрел, как мимо проплывает баржа. Ему показалось, что в иллюминаторе он видит ухмыляющуюся физиономию Колубаева. Новгородцев взмахнул правой рукой, прощаясь с путешественниками, в левой руке он держал оцинкованный рупор.

* * *

Колубаев приподнял за волосы опьяневшего лекпома, тот взглянул дикими спросонья глазами, но ничего не увидел, и снова уронил голову на стол.

— Спишь? Вот ты спишь, а тут начальство бегает по берегу, — заскрежетал от злости зубами Колубаев, — но у меня своё начальство имеется! Товарищ Кузнецов приказал, чтобы я не останавливался без причины. Нигде не останавливался. И народ наверх не выпускал, чтобы деклассированные элементы не сбежали. Остановку разрешил сделать, если только дрова закончатся. А у нас дров запасено, на две зимовки хватит. У меня на всё есть инструкции. Вот они у меня где, эти инструкции! — Колубаев сжал кулак и грохнул по столу.

В каюту заглянул матрос, мол, не надо ли чего, но Колубаев показал ему кулак, и тот исчез. В каюте было жарко. Крупный пот градом лился по красному лицу Колубаева; от длительного пьянства, неуёмного обжорства и ощущения полноты власти помощник коменданта оплыл и погрузнел. Баржа шла по Оби уже вторую неделю. В каюте стояла кадка с питьевой водой, точно такие должны были стоять на барже, но Колубаев распорядился по-своему. Все кадки погрузили на катер, а на баржу доставали воду из реки ведром. Месячный запас муки, крупы, соли и сахара, предназначенный для переселенцев, тоже погрузили на катер. Колубаев собирался весь продовольственный запас обменять на золото. Ещё в Томске он услышал, что в Александровском открылся «Торгсин», и там можно на продукты обменять и золото, и пушнину. Колубаев смотрел на лекпома и курил. В голове роились заманчивые мысли. Он представлял себя самым важным человеком в Томске, важнее его разве что только товарищ Эйхе. При воспоминании о товарище Эйхе Колубаев вскочил, вспомнив, что за перегоном ниже Колпашева к каравану должна присоединиться вторая баржа. За хлопотами и беготнёй Колубаев не заметил, как прошли больше половины пути.

— Эй вы там, наверх никого не выпускайте! Идём на Верх-Вартовскую пристань. Нигде не останавливаемся! — прокричал Колубаев охранникам, и те покорно взяли под козырёк.

Галина всё слышала, она сидела у стены и задыхалась. Люди умирали каждый день, но их уже не выносили наружу, караван шёл без остановок. Изредка Колубаев выскакивал с рупором и орал конвоирам, чтобы никого не выпускали наверх, мол, пусть задыхаются. Видимо, Колубаев хотел доказать людям, что он здесь царь и бог. Наверное, так оно и было. Для людей на барже краснорожий пьяница стал богом. Именно он решал, кому из них жить, а кому умереть. И от этого становилось ещё страшнее.

Рахима совсем ослабела, но держалась, не умирала, всё ещё верила, что её муж жив, и надеялась увидеть его. Роза стала похожей на увядший цветочек, хлипкий и бесцветный росток. Девочка лежала на руках у Галины, слабая и молчаливая. Галина пыталась достать хлеба, но охранники давно не заглядывали в трюм, словно забыли о них. Духота и вонь от испражнений, голод и жажда довели женщин до молчаливого исступления. Каждая мечтала умереть, но все ждали, когда умрёт другая, словно именно в этом заключалась загадка жизни. Если умрёт кто-то, может быть, я спасусь. Эта навязчивая мысль согревала всякий раз, когда очередная жертва издавала предсмертный хрип. Галина не знала, что можно предпринять в этом хаосе. Охранники заложили щели одеялами, до них невозможно было докричаться. Как только они слышат её голос, сразу затихают, словно их нет, или делают вид, что ушли. Она пробовала стучать, кричать, стонать, всё бесполезно.

Обнимая Рахиму и Розу, Галина думала о будущем. Ведь когда-нибудь и куда-нибудь их привезут, и тогда спасение станет реальностью, а не блуждающим призраком. Галина верила в спасение не только для себя, но и для Розы, и для Рахимы, и для других женщин. Она посмотрела дальше и, мысленно перешагнув перегородку, пожелала спасения мужчинам, затем решила спасти охранников от грехопадения, и даже Колубаева. Галина сочувствовала всем потому, что все — абсолютно все — маялись от неприкрытой, оголённой безысходности. Обострённый от длительной голодовки слух улавливал малейшие колебания воздуха. Галина слышала всё, даже то, что творилось на катере.

За Колпашевом сделали остановку, но наверх никого не выпустили, люди продолжали мучиться в трюмах. На приколе постояли два дня, и вскоре к каравану присоединилась вторая баржа, деклассированных прибавилось. На баржах стонали, а на катере бурлила праздничная жизнь. Колубаев поторапливал рулевого, тормошил матросов, прикрикивал на конвойных, всю дорогу суетился без продыху, лишь бы баржи прибыли в срок.

Галина вспоминала лицо Колубаева и представляла его жену, детей, родителей. Неужели у этого выродка есть дети? И её сердце переворачивалось от боли за людей. Вражда живёт в человеческом сердце. Не зная друг друга, люди становятся врагами, изводя один другого голодом, властью, силой, оружием. Голод стал наваждением для нескольких тысяч человек, а Колубаев постоянно кричал, зазывая кого-нибудь из команды то на обед, то на ужин. С катера лились помои, кто-то блевал с перепоя в пенящуюся обскую воду, другие затягивали разудалую песню. И лились над Обью старинные мотивы, прославляющие молодецкую удаль. Галину трясло от песен, от блевотины, она ощущала тошнотворный запах чужой, непереварившейся пищи. Лишь однажды она почувствовала умиротворение.

Голодание перевалило за второй месяц, истощённый организм переродился благодаря отсутствию пищи. «Все святые изнуряли себя голодом», — успокаивала себя Галина, обводя просветлевшим взглядом зачумлённый трюм. Она перестала замечать сонмища мух, клопов и вшей, облепивших исхудавшие тела переселенок, а в жаркие дни к привычным насекомым прибавились мошка и комары. Обтянутое восковой кожей когда-то круглое лицо Галины, мертвенно поблескивало в сумраке трюма, пугая оставшихся в живых женщин. Некоторые молились, взглянув на неё, многие крестились, а были и такие, что проклинали эту иконописную