Правдивые истории про Митю Печёнкина - Алексей Владимирович Лисаченко

– очень много червей. На червя клюёт окунь. Чебак – тоже клюёт…»

И Печёнкин. А что же Печёнкин?

«За окном – горизонт. А за ним – полно других стран. И планет. И летающие тарелки – там, между планетами…»

Встала Наталья Сергеевна с кресла. Окошко открыла – посмотреть, наконец: что там, за ним? Глядь: а там – звёзды. Полное небо! И вечер, и поздно уже, домой надо идти. И огонёк между звёзд – двигается, подмигивает.

Может и вправду: летающая тарелка?

Митя и японская поэзия

Зашёл как-то Митя на перемене в кабинет биологии к Антону Семёновичу – а тот странным делом занят. Сидит на полу, на большом бумажном листе, как улитка на капусте. В руке – кисточка с краской. Каляки рисует – чёрные, здоровенные. Непонятно!

Митя прямо спросил: Антон Семёнович, вы чего это?

А тот:

– И вовсе не краской а тушью. И совсем не рисую, а в каллиграфии упражняюсь. Большое искусство, к твоему сведению. И не каляки, а иероглифы. Тут, между прочим, стихотворение. Только японское, называется – «хайку». Вот послушай:

«Старый пруд.

Прыгнула в воду лягушка.

Всплеск в тишине».

Митя сказал:

– Хорошее стихотворение. Только не стихотворение. В стихах рифма бывает. Там чудеса, там леший бродит, русалка на ветвях сидит: пойдёт налево – песнь заводит, направо – сказку говорит.

Антон Семёнович головой покачал:

– Не рифма главное, а впечатление. Сказать многое в короткой строке.

«Бабочкой никогда

Он уж не станет…

Напрасно дрожит

Червяк на осеннем ветру».

Вроде правда, нет рифмы, а только жаль червячка сделалось. Хотя он, возможно, вредитель. Капусту портил.

– Грустно, правда? Видишь, как передано настроение? А ещё время года желательно упомянуть:

«Важно ступает

Цапля по свежему жниву.

Осень в деревне».

Митя сказал:

– Вылитая завстоловой. Но наши стихи всё-таки лучше, которые с рифмой. Только их писать трудно, не то что японские. С японскими кто хочешь справится:

«В зале через «козла»

Скачет физрук одинокий:

Лето пришло».

Как, нормально?

Антон Семёнович сказал, что нормально. По всем японским поэтическим правилам. И что он это иероглифами запишет. Потом в рамку вставит и физруку непременно подарит, к окончанию учебного года.

Митя пообещал:

– Я ещё сочиню!

И книжку взял у Антона Семёновича, почитать, – со стихами поэта Басё. Весь вечер читал. А с утра начал японскими стихотворениями говорить. Прямо в постели:

– Откуда вдруг такая лень?

Едва меня сегодня добудились…

Шумит весенний дождь.

Потом за завтраком:

– Аромат пшённой каши

Мне ноздри щекочет.

Где ж масло?

Потом в школе, на рисовании, вместо вазы с цветами иероглиф в альбоме изобразил. И Женьке Петрову сказал:

– Художник ты так себе,

но этот твой вьюнок —

он, право, как живой!

Чуть по шее от лучшего друга не получил. Пришлось сборник показывать, поэта Басё. Это ведь он написал про вьюнок, хотя – вот ведь что удивительно – с Петровым вообще незнаком.

На большой перемене, в обед, все минтай отварной с рисом ели. Один Митя сказал:

– Как сладки

Рыба фугу и суши

Майской порой.

И палочки для еды из карандашей себе сделал, как у японцев. Половину минтая на стол уронил с непривычки.

После обеда было литературное чтение. На дом стихи задавали учить. Наталья Сергеевна Митю вызвала:

– Расскажи нам, Печёнкин, стихотворение Пушкина «Зимний вечер».

Вышел Митя, откашлялся, стал рассказывать. Только из него вместо «Буря мглою небо кроет…» хайку какое-то выпрыгнуло:

– Скрыла небес синеву

Снежная буря.

Холодно!

Попробовал снова:

– Воет, как загнанный зверь,

Плачет ребёнком

Снежный буран.

Наталья Сергеевна выслушала и говорит:

– Тот, кто не выучил Пушкина,

Может садиться.

Двойку получит.

Тоже поэта Басё читала, наверное.

Митя ей:

– Рад перестать:

Не могу.

В голове одни хайку!

Тут Наталья Сергеевна обеспокоилась:

– Перенапрягся Печёнкин

К концу учебного года.

Здоров ли?

– Тьфу, – говорит, – заразное что-то. Раз начнёшь, потом не остановишься. Так сама скоро иероглифами в дневниках писать буду. Надо это дело скорей прекращать! Лечить тебя, Митя, придётся – от японской поэзии. Методом вытеснения.

Посадили Митю за учительский стол и читали ему весь урок стихи Пушкина – классом, по очереди. А когда в хрестоматии Пушкин кончился, то инструкцию к огнетушителю. И знаете – помогло. Отпустило.

Заодно теперь Митя лучше всех в школе знает, как огнетушителем пользоваться. И в случае пожара не подведёт.

«Выдернув смело чеку,

Вверх отведи рукоятку.

Сопло направь на огонь!»

Доброе дело

Собрала как-то завуч по воспитательной работе Валентина Борисовна четвёртые классы после уроков.

– У нашей школы, – говорит, – в пятницу юбилей. Тридцать лет. Предлагаю вам, четвероклассники, сделать школе подарок.

Все задумались: а какой? На день рождения ведь что дарят? Что-то приятное. О чём долго мечтали. А школы что любят? И мечтают – о чём? О ремонте столовой? Это запросто! Дайте краски и кисти – четвёртые классы не подведут!

А Валентина Борисовна продолжила:

– В честь юбилея пускай каждый сделает доброе дело. С класса как раз дел по тридцать получится. Штаб добрых дел – у меня в кабинете. Заведите себе по тетрадке и всё записывайте. А потом посчитаем: чей класс больше доброго сделал. Победителям – честь, слава и почётная грамота.

И пошли четвёртые классы добро творить. И Митя Печёнкин пошёл. В класс заглянул – а там девочки доску моют. В коридор вышел – там четвёртый «г» вениками пыль поднимает. Вроде как подметают. Вышел во двор – и там народу полно. Бегают, прибираются. Доски таскают. Все дела разобрали!

Может быть, за