Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

издавал скрежещущие стоны, жмурил глаза и широко распахивал, безумно озирался. Брезент, на который мы его положили, медленно намокал, густые капли срывались на пол. Мы с Валеркой вышли. Курить не хотелось. Нас тошнило.

– Вы че, думаете, пёхом с носилками быстрее? – спросил Аверьянов, выходя следом. В углу рта он держал новую папиросу, щурил глаз от дыма, вторым яростно буравил нас.

– Ну, четырнадцать километров, – сказал я. – Человек в час делает пять.

Аверьянов заругался. Стукнул пальцем мне по башке.

– Заткнись, профессор! – Он даже не мог дальше говорить, жевал мундштук папиросы, пыхал дымом, глотая его. – А снег? А носилки? В нем не меньше восьмидесяти кэгэ. И на тропе, думаешь, всюду развернешься? А завалы могут быть?

Мы прятались от ветра за домом. Байкал ревел и грохотал, летел снег. Тайга была чисто-белой, пухлой, как на поздравительной открытке. В волнах стоял катер, прочно, неколебимо. Мы перетащили вещи из лодки обратно в зимовье. С утра мы ничего не ели, но голода не испытывали. Из зимовья доносился скрежет и рык Романа.

Под носилками уже натекла черная лужица.

– Изойдет, – сказал Валерка.

Аверьянов уселся за телефон, начал крутить ручку. Ему тут же ответили. Он объяснил, в чем дело, попросил позвать к телефону фельдшера Могилевцеву. Сказали, что она уже вышла.

– Куда? – не понял Аверьянов.

– К вам.

Аверьянов посмотрел на часы, перевел взгляд на лежащего. Снял с себя шарф.

– Ладно… попробуем.

Мы придвинулись к носилкам. Я приподнял ногу, Роман дернулся и замолчал на несколько мгновений, кажется, он потерял сознание, но тут же пришел в себя и захрипел: «Иуды…» Аверьянов просунул шарф под ногу и туго перетянул ее выше коленки. Роман закричал в голос. Бледные, мы вышли снова под снег. Море было пустынно, ртутно вспенивалось, особенно громадные волны иногда напоминали движущиеся лодки, катера. Появятся здесь когда-нибудь люди? С лекарствами и бинтами и своими знаниями болезней, травм. Мы ежились от холода, переглядывались.

Часа в четыре к зимовью вышли поселковые ходоки: первым шагал Миша уже в гражданской одежде, с палкой в руке, за ним Могилевцева, закутанная в платок, в синей куртке, следом Пашка. Могилевцева с брезентовой сумкой на боку сразу прошла в зимовье. Пашка приостановился. Мы наскоро все пересказали ему. И он тоже шагнул за скрипучую дверь. Мишка, потоптавшись рядом с нами, достал бутылку. Это был спирт.

– На-ко, парни, хватани.

И я молча взял бутылку, приложился, закашлялся, зачерпнул снега и начал жевать. Моему примеру последовал и Валерка. Мальчакитов пить не стал, заткнул горло газетной пробкой и сунул бутылку за пазуху.

– А ему она сейчас уколет, – сказал Мальчакитов, кивая на дверь.

И действительно, через некоторое время скрежет стал глуше, реже – и вот уже мы слышали только стук гальки и плеск волн да вой ветра и не верили этой новой тишине.

Катер пришел утром. Но мы уже и сами собирались отчалить на лодке, волны поутихли. Романа с носилками подняли лебедкой из лодки, и катер потянул в поселок. С Романом уплыли Могилевцева и Пашка. А мы погрузились в лодку и двинулись следом, снова выпив злого бурятского спирта.

Глава третья

Байкал остановился не сразу. Появлялись забереги, откуда-то приносило льдины, залив наполняло сало – снежная каша и кристаллы льда, но утром солнце сияло на безмятежном море необыкновенного бирюзового цвета. Летняя вода – вокруг курчавилась, дымилась поземкой нешуточная зима. Потом море наполнилось кристаллами покрупнее, игольчатыми и круглыми, – шорохом. Мы слушали, узнав, как это называется, и в конце концов и вправду уловили тихие хриплые шелестящие вздохи. После этого начал всплывать донный лед и образовалась шуга. В конце концов море зачернело. Я сбил с лиственничного пирса сосульку, размахнулся и запустил ее. Раздался мелодичный звук, осколки сосульки заскользили по глади. Лед был еще молодой, гибкий. Байкал звенел, как струна.

И с каждым днем лед нарастал – по четыре-пять сантиметров. Время от времени – днем, ночью – с моря доносилась канонада, сухие усадочные трещины рассекали новый лед. Как будто богатырь примеривал новую одежку, и она трещала на крутых плечах и мощной груди. Не верилось, что море утихомирилось. Даже когда мы вышли на лед. Под ногами расстилалась усмиренная волна. Валерка поскользнулся. Черный лед был гладок. Сквозь него мы видели камни, рыб. От этого дух захватывало. Байкал словно бы превратился в зеркало, в котором отражалось иное небо с камнями вместо облаков и рыбами вместо птиц. И вот еще что: этот лед связывал наш берег с тем берегом. По нему уже можно было дойти пешком до кристальных гор. Еще лучше соорудить сани с парусом, поймать ветер…

Но зеркальное спокойствие взорвалось торосами в километре от берега. Льдины вздыбились на два-три метра фантастическими крышами и стенами. И, попивая чай, мы видели на закате, как там сияют и горят шпили и купола, и думали все-таки о городах.

Прошлый год закончился, все осталось как будто по ту сторону штормящего моря: Смоленск, добывание денег, мечтания, поездка, жизнь на Северном кордоне, рывок в Улан-Удэ, возвращение блудного Оленьбельды, трагический случай, праздник в клубе.

Мы с Валеркой были переведены в лесники, переселились в другой дом, к лесничему Сергею Прасолову. Гриша с бухгалтером переехали в дом Пашки и Романа. В нашей дыре жить было невозможно, морозы давили за тридцать, углы индевели. Сменила жилье и Кристина, она снова жила по соседству с нами, за стенкой. Но теперь это было отличное обиталище: с кухней и просторной комнатой, большой печкой, которую можно было топить раз в сутки. То же и у нас. То есть – у лесничего. Мы не верили, что может быть так тепло в доме в разгар великой сибирской зимы. Что можно спать без шапок, в одних трусах, укрываясь спальником, как одеялом.

Пашка уволился и подался на Большую землю, назад в Минск, ему скучно здесь было без Романа, они сдружились.

Роман месяц лежал в Улан-Удэ. Сначала его доставили в Усть-Баргузин – Францевич, на катере. Вертолет приземлиться не смог, начальник аэропорта в заповеднике Светайла не разрешила посадку. И никакие угрозы на нее не подействовали. Хотя главный лесничий буквально из себя вышел, кричал, что начальница – палач. Та отвечала, что подаст на него в суд за оскорбление личности, но посадку не разрешала. «А если вертолет разобьется? Кому отвечать? Вам, таким сердобольным и хорошим? Или мне? Мне! Потому как я – ответственное лицо!»

Потом вертолетчики говорили, что сели бы, видимость позволяла. А Светайла утверждала обратное.

Так началась