Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

чистое гигантское окно и принялись пускать осколки льда. Байкал высоко гудел. «Жалко, нет звезд», – сказала она. В поселке еще работала электростанция, горели окна. «Пойдем на кордон», – предложил я. Мне не хотелось ее отпускать. «Ну нет. У меня уже глаза слипаются». – «Хорошо, – ответил я, – тогда давай еще потанцуем». Она с улыбкой, томно посмотрела на меня. Я взял ее за руку, приобнял. И мы молча танцевали. «А под какую музыку ты танцевал?» – потом, когда мы уже двинулись обратно в поселок, спросила она. Я ответил, что под Джона Леннона, «Имейджн». Мой старший брат его фанат, я вырос на этих песнях. «А я люблю наших бардов, – сказала Кристина, – Клячкина, Дольского».

В поселке мы встретили Валерку.

– Где вы прячетесь?! – воскликнул он.

Мы ответили, что прогулялись немного по Байкалу.

– Я пашу, всех веселю, а потом меня бросают одного. Жизнь, как обычно, несправедлива… Куда пойдем?

– По-моему, уже пора расходиться, – сказала Кристина. – Ты не устал?

– Нет! – бодро ответил он.

И я его поддерживал.

– Ну, хорошо, пойдемте пить чай, – сказала Кристина.

– В Живерни?! – воскликнул я.

– Да, в Живерни, – ответила Кристина.

– О чем это вы? – спросил Валерка.

Когда мы вошли в кухню, свет погас. Кристина зажгла лампу.

– Так даже лучше, – сказал я.

– А я люблю много света, – откликнулась Кристина со вздохом. – Ох, значит, чай надо на печке кипятить.

Но мы с Валеркой быстро накололи мелких дров, запалили их в печке, сняли железный круг с плиты и поставили чайник.

– Я бы даже мог блинов напечь, – сказал Валерка. – Есть мука?

Кристина попыталась его отговорить, но я сказал, что это отличная идея, мы уже проголодались. И Кристине пришлось выставить банку с мукой, за маслом я сбегал к нам. Прасолов уже храпел. Бедолага! Кто же спит в новогоднюю ночь на Байкале. Впрочем, у него это уже был не первый раз, не первая ночь, а у нас – первая. Валерка заболтал муку с водой, нагрел сковородку, налил в нее подсолнечного масла и ложкой развел первый блин. Запахло вкусно. И Кристина тоже призналась, что голодна. Еще бы!

– И первый блин – не по пословице! – артистично выхватывая блин и кладя его на тарелку, воскликнул Валерка. – Ешьте сразу, – разрешил он, облизывая пальцы.

Кристина взглянула на меня и разорвала блин, половину себе, половину мне. Обжигаясь, мы быстро все съели.

– Ого! – крикнул Валерка, тряся оранжевой шевелюрой. – Скоростное истребление блинов начинается.

Запрыгала крышка на чайнике.

– Может, притащишь приемник? – сказал Валерка.

И я снова отправился в соседнюю квартиру, забрал приемник.

– Новый год лучше ощущается, – пояснил Валерка, – с музыкой.

Я гонял колесико, отыскивая музыку. Нарывался все на китайские радиостанции.

– Шухер, мы окружены! – воскликнул Валерка, размахивая гнутой алюминиевой вилкой.

– А у китайцев Новый год, кажется, в феврале начинается, – сказала Кристина.

– В Америке уже день в разгаре, – отозвался я, услышав прорвавшийся речитатив ведущей «Голоса Америки».

– И здесь глушат, – сказала Кристина. – Мы под колпаком.

– Но с блинами, – подхватил Валерка, сияя в отсветах лампы маслеными щеками и перекидывая на тарелку очередной блин.

На крыльце послышались шаги. Я приглушил приемник. Мы замерли. Кто-то постоял и снова спустился. Ушел.

– Верной дорогой идете, товарищ! – крикнул Валерка.

И мы засмеялись.

Чай настоялся, Кристина разливала его по кружкам. Блины ели, макая в сливочное масло. По радиоприемнику передавали вокально-инструментальных поляков.

И мы сидели до рассвета; уходя к себе, оглянулись: гольцы Баргузинского хребта розовели, наливались кровью. Было очень холодно. Мороз к утру усилился. Кристина задохнулась и захлопнула дверь. А мы еще стояли, смотрели, как время движется, время в густых чистых красках, какие и не снились Моне.

– Слушай, так что такое вы говорили на берегу, – спросил Валерка, – это ваш пароль?

– Наверное, – ответил я.

– А мне не скажешь? – спросил Валерка.

Я покачал головой.

Глава четвертая

Через пару дней нас отправили в полевые по учету зверей, я в паре с Толиком Ижевским, а Валерка с Мальчакитовым. Мне хотелось попасть с тунгусом, но начальство решило по-своему. Я Валерке завидовал. Тунгус может оказаться проводником по ту сторону, кто знает.

Первое зимовье на нашем пути было обычным сугробом в распадке среди голых корявых лиственниц и густых кедров. Мы расчистили вход лыжами и ввалились внутрь, зажгли лампу. Это была пещера, покрытая инеем; я принялся щепать лучины, а Толик взял топор, котелки и ушел на речку. Через пару минут зимовье наполнилось дымом, дрова горели плохо, а сырая одежда быстро остывала, я уже начинал клацать зубами. Наклонившись к печке, начал раздувать огонь. Закашлялся, протер глаза. Ну и х-холодина собачья!.. Огонь вроде бы засиял бодрее, дрова прищелкнули пару раз, и внезапно в трубе зашумело, как будто забилась птица, – и огонь просто загас. Что такое? Тут же мелькнула идиотская мысль о проделках хозяина. Но поднеся лампу, я увидел на почерневших поленьях горку снега и все понял. Труба забита. Надо прочищать. Пришлось тихонько колотить по ржавой трубе и выгребать из печки снег. Дым повалил гуще.

– Ты че?! – воскликнул Толик раздраженно, вваливаясь с топором в белых соплях сосулек, котелками. – Че тут у тебя?! Я думал, уже Ташкент. Труба? Об ней надо было в первую голову подумать!

– Ну, – огрызнулся я, – ни в первую, ни во вторую…

– А поздоровался?

– Нет, – я почувствовал прилив виноватости, разозлился и сказал, что вообще-то смешно.

– Смеяться будешь потом, – отрезал Толик.

– А мне помнится, ты сам спорил на кордоне…

– Не путай сапоги с яйцами, – перебил Толик.

– Ладно, – ответил я, дивясь его поговорке.

Я принялся разводить новый огонь. Снова пришлось через некоторое время раздувать, и в глаз мне отлетел уголек, едва успел прикрыть, а может, не успел, я еще не знал, жмурился, тер кулаком, чертыхался.

– Чё? Приложи снег! – крикнул Толик.

Я проморгался.

– Говорю тебе, – сказал Толик. В его голосе явно звучала угроза.

Я молча склонился над печкой, закрыл крепко глаза и снова подул. Пламя потихоньку вытянулось, охватило поленья. Дверь мы не закрывали, пока не выветрился дым. Но в зимовье долго стоял пар.

– Вот такое здесь место, – говорил Толик, сидя перед столом уже в одной тельняшке и вскрывая здоровым тесаком банку тушенки – не конины, на полевые выдали свиную, – такой здесь… – Он помолчал и веско добавил: – Хозяин. – И посмотрел сквозь клубы пара на меня.

Так что Толик тоже в некотором роде заглядывал по ту сторону дерева, хотя на кордоне и спорил с другим Толиком, и вообще производил впечатление разумного и цивилизованного парня.

Я устало улыбнулся.

Гречка, тушенка, горелый хлеб, потом черный реактивный