Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

– Да выключи ты!.. – не выдержал Аверьянов.

– Чем тебе не нравится? – спросил Роман.

– У нас под боком свой ветер стонет.

– Это же культура, – сказал Роман, – тысячелетняя музыка. Мы в шкурах бегали, когда они ее сочиняли.

– Лучше бегать в шкурах, чем такое даже слышать, – бросил лесничий. – Выруби!

Я не спешил переводить волноискатель.

– Надо знать своего великого соседа, – сказал Роман, потягиваясь.

– Погоди, – хмыкнул лесничий, – еще узнаешь. Вот полезут снова на Вьетнам, как той зимой. Наши войска были в полной готовности вдоль границ. И в Монголии на шухере. Если бы китайцы не откатились, неизвестно, че было бы.

– Человеческая деятельность многообразна, – сказал Роман, закуривая. – Война – еще один вид. Тоже познавательный. Недаром же говорят: искусство войны.

– Хорошее искусство, когда снесет полбашки осколком, – усмехнулся Аверьянов.

– Зато тому, кто рядом, – кайф. Выброс страха, счастья в кровь. Может, только там и свобода.

– Где?

– На грани всего. Или уже за гранью.

– Чего же ты сбежал из армии? – спросил Валерка, враждебно глядя на Романа.

Тот потянулся, взъерошил волосы.

– Потому что она не воевала, сынок.

Валерка сверкнул глазами. Роман рассмеялся.

– Какой я тебе… – начал Валерка.

– Да никакой, – перебил его Роман. – Просто так тебя будут называть в армии первые полгода почти сверстники. И ты в ответ рта не раскроешь. И это не самое худшее. А здесь – бузишь по мелочам.

– Да, попались мы, – сказал лесничий. – И снега навалит, по тропе не вылезешь.

– Но прогулы ты нам не запишешь? – спросил Валерка.

– Запишу, если будете из-за воды спорить.

– Курорт, – сказал Роман. – Почти рай… Только Евы не хватает.

– Да это какое-то чистилище! – выпалил Валерка.

Роман бросил на него взгляд.

– Кто о чем, а вшивый про баню.

– Надо посмотреть, чего у нас сколько есть, – сказал лесничий. – Подбить, как говорится, бабки.

Мы выгрузили все продукты на стол и стали подсчитывать, надолго ли хватит. Получалось, дня два еще протянем. С центральной усадьбой связаться не удалось, полевой телефон молчал, наверное, провод где-то оборвался упавшим деревом.

– Полный отрыв от родины, – сказал Роман.

Снег перестал только под вечер. Но море не успокаивалось. Я пошел за водой и увидел на заснеженных камнях темную птичку с белой грудкой, она покачивала хвостом, оглядывалась – и вдруг ринулась прямо в воду и, растопырив крылья, окутавшись бисером воздушных пузырьков, пробежала в прозрачных струях около метра, вынырнула, уселась на другой камень, встряхнулась, посмотрела на меня и весело вжикнула. Вернувшись в домик, я рассказал об увиденном.

– Это оляпка, – сказал лесничий. – У нее сильная копчиковая железа.

Когда подошло время ужина, снова заспорили.

– Цирк, – пробормотал лесничий.

Валерка встал, взял со стола пакет с крупой, соль, ложку, шагнул к печке, на которой клокотал котелок, и сказал, что он варганит ужин на троих. Роман улыбался, наблюдая за движениями Валерки. Тот насыпал в котелок ячменной крупы, сразу сытно пахнуло. Вот, три пайки, говорил Валерка, деловито хмурясь.

– Не соскучишься, – усмехнулся лесничий.

И мы ели втроем кашу с кониной, а Роман – только свою долю конины и галеты.

– Чай я на тебя не буду заваривать, – сказал я, отламывая кусок плиточного чая и опуская его в чайник.

Роман кивнул с ухмылкой:

– Знаю, у вас и снега не допросишься.

– Хорошо, хоть тут не полярная станция, – проговорил лесничий. – Эх, был один человек, и тот ушел.

Может, такой вариант полярной станции и есть ад, подумал я. Ну, или его преддверие. Валерка точно заметил. А это еще было только начало нашего вынужденного затворничества. Но идущий против всех Роман был странен. Чего он добивался? Что хотел доказать? Я прихлебывал густой, пахучий, терпко-горелый напиток и поглядывал на него, курившего с меланхолической улыбкой. Он не стал заваривать себе чай, просто напился холодной воды.

По транзистору передавали новости, им предшествовало сообщение о времени на просторах страны: в Москве пятнадцать, в Красноярске восемнадцать, у нас двадцать, во Владивостоке полночь.

Да, у нас было двадцать, наша избушка стояла на самом пороге ночи, завывающей ветром и шумящей ледяными волнами. Гудела огненно печка, бронзовые отсветы бросала лампа. Но мы не чувствовали уюта, блаженства гренландского. Настроение было скверное, и хотелось поскорее отсюда убраться. Однако у Романа был твердый нрав. Он спокойно выдерживал давление нашей неприязни. У меня даже мелькнула мысль, что он тренирует волю, как Рахметов. А что же еще? Я не находил объяснения. В его упорстве было что-то абсурдное. Может, таким образом он завоевывал свою свободу? Я бы так не смог. А по сути, не устремлялся ли он туда же, за грань? И знал явно больше, чем я.

Хотя о какой грани идет речь?

Мои желания были неясны.

Я находился в плену химер. Воображал, что оказался здесь вдвоем с Кристиной.

Но до нее было так же далеко, как до тех мест, где сейчас стоял белый день.

Я думал о ленинградских улицах, по которым она с кем-то ходила. С кем? Хотел бы я это знать!

Мне ясно было, что рано или поздно я попаду в этот морской город. Я был уверен. Поеду туда учиться. Ведь и Кристина в конце концов вернется в университет. А я поступлю в мореходку. Решено. Да все равно куда. Лишь бы приехать в этот город.

Я потянулся за сигаретой, наклонился над лампой, закурил, косясь на моих соседей. Никто и предположить не мог, о чем я думаю. Хотя еще неизвестно, о чем думал каждый из них. О ком. Тот же Валерка. Да и Роман! В первую очередь он.

Я вспомнил, что и Аверьянов подступался к Кристине.

Может быть, в этом все дело, осенило меня. Потому все здесь и напряжено, как на международной арене. Я снова посмотрел на соседей: лохматого, хмурого лесничего с топорным лицом, смуглого, черноволосого Романа, на Валерку, почесывавшего греческий нос с вывернутыми ноздрями.

Все может быть.

И мне хотелось оказаться на месте солдата-тунгуса. Идти с котомкой в поселок, где тебя ждет Кристина.

С чемоданчиком, а не с котомкой.

Ну да.

И вряд ли Кристина тебя ждала бы, будь ты тунгусом.

Да и сейчас не ждет. С чего бы?

Утром лесничий не дал нам позавтракать. Потом, говорил он, потом, давайте за дело, пока море поутихло. И мы даже не стали разводить огонь, хотя к утру зимовье выстыло. Поеживаясь, вышли. Над Байкалом нависали тучи, всюду лежал снег, волны мерно набегали на берег. Что-то в этом есть каторжное, пробормотал Валерка. Мы столкнули лодку на воду,