Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

Байкал штормил и раздирал льды почти до Нового года, на камнях вырастали сокуи – наплески замерзшей воды, причудливые башенки; корни кедров и лиственниц, ветви, нависающие над берегом, толстели, укутанные мутной глазурью, иногда издалека казалось, что на берег откуда-то из глубин тайги вышли олени, запрокинули рогатые головы и смотрят на море, думают, как его перейти.

Рассказывали, в заповеднике на Южном кордоне одно время жил чудаковатый мужик, купил в Нижнеангарске оленя, северного, низкорослого, сам смастерил нарты и рассекал по Байкалу от кордона до центральной усадьбы, пытался убедить начальство, что «олени лучше» да надежнее, чем «Бураны» – мотосани, не выдерживающие морозов и тряски по торосам. И с ним вроде бы соглашались, но закупать, как он советовал, оленей не спешили. А по весне он пропал. Поехал еще по ледовой дороге в Нижнеангарск за бормашом – рачком-бокоплавом, почему-то у заповедных берегов он не водится, попал в пургу и исчез навсегда. С собой у него было все для автономной жизни: доха, чайник, хлеб, консервы, примус, даже ружье, – на лед могли выйти волки. Но ничего его не спасло. Вряд ли он заблудился, пурга через сутки окончилась. Скорее всего, угодил в трещину или продых – полынью, возникшую от течения и перепадов температуры. И так никто не пересел с мотосаней на нарты. Ну вот, а прицепились ко мне с оленями. Я приободрился, узнав эту историю. Хотя жаль энтузиаста. Но… еще неизвестно, что на самом деле с ним произошло. Может, таким образом мужик хотел свалить отсюда, уйти на тот берег? Что, одни мы об этом думаем? А у Германа Васильевича глаза разгорались? Переправлять нас туда он, наверное, не собирался, так, дурака валял, знал, что ничего у нас не получится, кишка тонка. Но глаза выдавали, что это и его затаенное.

По вечерам мы все чаще слышали за стенкой голос и смех Романа. Он как-то умудрялся опережать нас. Только мы с Валеркой соберемся в гости, запасемся печеньем, банкой джема – а вольный стрелок уже там. О чем же они говорят? Что так смешит Кристину? И мы, как олухи, прислушивались. Делали вид, что нам все равно, а сами ловили каждый звук, доносившийся с той половины.

Однажды мы плюнули на условности, набрались наглости и отправились к соседке, хотя и слышали голос Романа. Ну и что.

– О, анахореты вылезли из берлоги, – приветствовал нас Роман, сидевший за столом в черном свитере, с дымящейся сигаретой.

Кристина тоже курила.

– Мы не анахореты, – сказал Валерка, – а анархисты.

Я поставил на стол банку джема. Валерка положил пачку печенья.

– В чем же это проявляется? – поинтересовался Роман.

– Планомерно уходим из-под контроля, – ответил Валерка.

– Хорошо, что я не успела еще заварить, – проговорила Кристина, выдергивая вилку из розетки и вынимая кипятильник из трехлитровой банки с пузырящейся водой. – Сейчас на всех…

Роман помог ей: взял банку, обернутую полотенцем, налил в фарфоровый чайник с заваркой; руки у него были смуглые, волосатые, на запястье правой – перевернутая восьмерка, знак бесконечности.

– Где-то вы запропастились, – говорила Кристина, взглядывая на нас.

Мы скромно молчали.

Роман улыбался, запустив пятерню в иссиня-черные, зачесанные назад волосы.

– Колобок тоже уходил из-под контроля, – сказал он. – Анархистская сказка, оказывается.

Кристина фыркнула.

– «Колобок-анархист, я тебя съем», – говорит волк, медведь, – продолжал Роман.

– Подавишься, – сказал Валерка.

– Только не поручик Советской армии, – ответил Роман, – да еще артиллерист. Ему вы как раз впору. Забил ядро я в пушку туго… Пух! И – где ваш анархизм?

– Ну а где был твой? – спросил я.

– Это неважно, что было, – сказал Роман. – Предпочитаю говорить о том, что есть – здесь и сейчас. И не только говорить. Но и жить, действовать. А не витийствовать.

– Мы и живем, – сказал Валерка.

– Жизнь перед армией – призрачная штука, – сказал Роман. – Ее как бы и нет.

– Да и не только перед армией, – сказала Кристина.

Она наливала в кружки чай. Кружки мы принесли с собой.

– Но вообще, – говорил Роман, и жесткая складка залегала у него на переносице, – надо все делать поэтапно. Сюда приезжать после казармы. И двигаться дальше. Поступательное упорное движение. А не танцевальные па. – Он кинул взгляд в мою сторону.

– Пейте, мальчики, а ты, Роман, не пугай их.

Валерка хмыкнул и ответил, что нас ничем не запугаешь.

Роман щелкнул пальцами.

– Стреляные воробьи!

Кристина рассмеялась, глянув на наши склонившиеся над дымящимися кружками головы – мою, с ежиком волос, и Валеркину, в пышной шевелюре.

Спать мы укладывались за полночь, в окно светила луна, кусок ее, все было хорошо видно, на печи тени от перекрестия рамы. «Прапорщик, – пробормотал Валерка, – а строит из себя целого майора».

Роман был странник со стажем, он много повидал. Мы рядом с ним выглядели желторотыми. Это раздражало. И, конечно, то, что он стал так часто смеяться у нас за стеной. Мы перестали заглядывать к рыжей соседке. Валерка снова начал пропадать в магазине, развлекая байками Алину, и та заметно повеселела. Я пытался погрузиться в чтение. Это был Герцен, «Былое и думы». Там, кстати, колоритно был выписан Бакунин. При случае я собирался блеснуть знаниями о самом известном анархисте всех времен и народов.

Но случая как-то не представлялось.

Иногда сквозь зимние бури прорывалось солнце, и над горой Бедного Света поворачивал «кукурузник», заходил на посадку, привозил почту и новых людей. К нам поселили еще двоих бичей: синеглазого Гришу с русой бородкой клинышком и Кузьмича, хмурого мужика лет тридцати пяти, с вьющимся чубом и разными глазами: правый был темнее и меньше левого и казался вставным. Кузьмич работал «строителем коммунизма», по его же признанию, но надоело, решил так пожить, на отшибе. Конечно, странно, что в заповеднике, где все называли друг друга в основном по именам, этого новенького стали именовать так, как он сам представился: Кузьмичом. На нашей половине пустовали еще две комнаты, но жить там, в удалении от печки, зимой было просто невозможно. И новички притащили со склада железные койки, матрасы и расположились в нашей комнате. «Это хорошо, – сказал, узнав об изменениях, Роман, улыбаясь, – привыкайте, легче будет в казарме, колобки».

– Я этого прапора когда-нибудь трубой перетяну, – пообещал Валерка.

Вскоре прибыл еще один бич, Антонов, толстый, пухлогубый бухгалтер из Канска, и его да Гришу поставили подсобными рабочими пильщикам Роману и Павлу, а нам дали новую работу: колоть дрова. Кузьмич, как бывший строитель коммунизма, был направлен на Северный кордон, где еще шло возведение гостиницы.

Невысокий, рыжеватый, Гриша, с горбатым носом, приехал из