Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

– Может, старик? Зубы плохие? – предположил Валерка.

Мы внимательно разглядывали банку. На полу валялась наклейка, сине-белая, обычная. Я поднял ее, нагнулся к разбитому окошку и издал тихий клич.

– «Руднянский молочно-консервный завод»! – торжественно прочитал я. – «Смоленская область».

– Там-то их давно извели…

– Может, именно нас он и выслеживает, – высказал я свою заветную мысль.

Валерка посмотрел на меня как на придурка, но ничего не сказал.

Мы занялись делом: затянули оконце целлофаном, развели огонь, надеясь, что он как-то защитит нас – ну, красный цветок даже тигра поставил на место; хотя неизвестно, кто сильнее и коварнее: я где-то читал записки натуралиста с Дальнего Востока, ему пришлось наблюдать схватку тигра с медведем, но кто кого одолел, не помню. И огонь дружески и воинственно загудел в печке. Лампа, похожая на осколок метеорита, сильно коптила без стекла; обычно в зимовье всегда есть на гвозде запасное стекло, а то и два-три, но в этом ничего не было. Самое удивительное, что в зимовьях нет засовов. Просто железный крючок. Крюк на источнике и то больше. Что это? Покорность судьбе? Надежда на помощь хозяина? Собака тут не разбудит вовремя, в тайгу запрещено их брать. Ружье еще надо успеть схватить, нашарить в темноте. Ну а мы так и вообще были с одними ножами – Валеркиным самокованым и моим сапожным.

На ужин у нас была рисовая каша с конской тушенкой, чай грузинский душистый плиточный, кусковой сахар, галеты. Ужин приготовить мы успели засветло. Потом стало темно. Но лучи из железной печки неплохо озаряли все. Да и что рассматривать? Мы лежали на нарах, курили. За окном шумела речка. Это был минус.

– О ком ты думаешь? – вдруг спросил Валерка.

– А… ты? – спросил я, уже догадываясь. Ведь и сам…

– Я о хозяине, – сказал Валерка. – Поздоровались мы с ним или нет?

Я улыбнулся.

– Да. Мысленно.

Валерка засопел.

– Ну… это… не в счет. В мозгах метель такая… То да се. Миллион мыслей в секунду.

– Ого. Эйнштейн. И все о хозяине?

– Да пошел ты. Сам небось вертишь в голове какую-нибудь мутятину… «А олени лучше»! – пропел он гнусаво-шепеляво, пародируя прекрасный голос Кола Бельды.

Я ничего не отвечал, лежал, сунув руки под голову, и глядел вверх. Да, мои мысли почему-то все время возвращались к источнику, как рыбы, они плыли туда, кружились… Я слышал, что в заповеднике есть еще один источник в горах, там, говорят, оазис, теплолюбивые растения с гигантскими листьями, и даже водятся змеи, хотя на остальной территории заповедника их нет… Вот о чем я думал. И мне мерещилось, что я думал об этом всегда.

Я думал об этом, проснувшись глухой ночью в зимовьюшке над ледяной шумящей речкой, вблизи гольцов, мерцающих крупными звездами, подбрасывая дрова в затихшую печку, укладываясь в спальник и засыпая; думал утром, когда «Альпинист-306» зажег все стволы и кроны, черные бороды пихт, кору берез, остекленевшие скалы, стылые воды, клубящиеся янтарем, а мы пили обжигающий чай, курили табак, потом лазали по окрестностям, взбирались на стометровые скалы, всюду встречая следы медведя и кабарги, клыкастого маленького оленя; и когда сидели на гребне скалы, обозревая вершины, тайгу внизу, уходящую назад, в долину, к Покосам и дальше к морю: оно густо синело на горизонте. Там на его берегу бил источник. И где-то еще другой. И здесь, именно здесь начиналась музыка, в горах. И мне чудилось, что она и приведет на тот берег с одиноким деревом в рыжих потеках, странным деревом Сиф, за которым открывается совсем другое пространство.

И останется только шагнуть туда, в косую полосу тени.

Часть вторая

Глава первая

Но это только так представлялось там, в горах. Действительность вокруг мечты завихрялась, пространство странным образом преломлялось, и любая близость оказывалась мнимой. Наверное, то же самое происходит в пустынях Востока, где караван оборачивается цепочкой барханов, озеро – струением воздуха, оазис – обломками скал, цветущими на восходе.

Кристину взяли на работу в лесной отдел, на должность лесника, что вызывало нашу зависть. Нас пока держали в стажерах; это было повышение по сравнению с должностью рабочего лесного отдела, но мы мечтали побыстрее стать лесниками, получить форму. Кристина подшучивала над нами по этому поводу, когда мы приходили к ней на чай по вечерам, – а это происходило регулярно, мы не пропускали ни одного вечера, если только нас кто-нибудь не опережал, – и на правах старшего по званию командовала нами. Меня отправляла за дровами или водой, Валерку заставляла месить тесто: секретарша Люба научила ее печь коржи. Мы ворчали и с радостью подчинялись. Но, впрочем, лесником Кристина только числилась – и «даже не получила форму», как заявил довольный Валерка, – а на самом деле помогала Любе отвечать на письма, приходившие со всех концов страны, подшивать бумаги, перепечатывать приказы. Если они вдруг оставались без дела, их направляли на подсобные работы: белить печки, оклеивать стены обоями. За это платили дополнительно, и Люба, быстрая, веселая, лобастая, синеглазая, не возражала, она подружилась с приезжей. Мы частенько слышали ее голос, смех за стенкой. Люба была старше Кристины лет на пять, замужем за длиннобородым сумрачным пекарем, воевала с двумя непослушными детьми; и она, и муж ее были геологами, но здесь в геологах не нуждались. Любе нравилось уйти от домашней тяготы, посидеть, поболтать, покурить. Иногда за ней приходил муж и говорил, что хозяйство стонет от голода, и Люба убегала кормить детей, кур, поросенка.

Одинокая рыжая зеленоглазая ленинградка вызывала любопытство всего поселка и притягивала взгляды лесников, и рабочих, и сотрудников научного отдела. «Ишь, огнёвка», – слышалось по утрам, когда она проходила по коридору сквозь табачные клубы куривших на корточках мужиков в секретарскую. Роман у нас о ней спрашивал, мол, как вы там по-соседски – навели мосты? «Мост разводной, – сказал Валерка, – и вокруг бастионы». Роман усмехнулся и ответил, что нет таких бастионов, которые не преодолел бы одинокий солдат. «Прапор», – уточнил я. «Поручик», – поправил меня Роман, служивший два с половиной года в армии, но вдруг решивший все бросить и пойти в вольные стрелки.

И мы с Валеркой чувствовали себя этими бастионами. Мне вспоминалась наша англичанка. И здесь, за тысячи верст, мы с Валеркой снова соперничали. Даже лыс, как тогда, вспоминал я, проводя ладонью по едва отросшему ежику волос.

– Не трещи черепом, – просил Валерка, – ты мешаешь писать