Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

вызывала нас на каждом уроке и, помучив, ставила тройки, иногда двойки. Мы утратили интерес к английскому. И любовь наша прошла… почти. Отросли волосы, и мы приободрились, снова понесли записи битлов. Но вскоре англичанка уволилась, и вместо нее пришла черноволосая старуха, ну, женщина лет тридцати пяти, с выразительным профилем и нервно-злой бородавкой у крылышка носа. «О, какие пейсы!» – сразу оценила она баки Валерки. «Пейсы… Дура, – негодовал он. – Не видела баки Леннона». – «Выстриги лысину», – советовал я. «Зачем?» – удивился он. «В знак протеста. Как у Ленина».

В ленинградке было что-то от нашей любимой англичанки, что-то в глазах, рыжеватые веки, взгляд, только у той цвет глаз темно-голубой, а у этой зеленый.

Так что она здесь ни при чем, ну, Кристина, соседка…

Я пошевелился на нарах, подо мной зашуршало сено. Я никак не мог ухватить концы своих ассоциаций. Англичанка… битлы… Леннон… Ленин… Дассен. Соседка…

Соседка слегка напоминает англичанку – ах, да, вот, схватился я снова за нить. Именно об этом я и подумал, когда впервые увидел ее на аэродроме. Но я имел в виду не англичанку-учительницу, а тип лица, ну, каким я его себе представляю по кино, книгам, журналам.

А сейчас я подумал, что… да, именно: это не имеет отношения к ней.

К кому?..

Да к соседке.

А… к кому?

Это был тупик, и я просто взял и уснул.

Утро наступило такое же хмурое, как и вчерашний день. Правда, снег не шел. И потеплело. Не разводя огня, почти бегом мы припустились к стогам, стараясь издали увидеть болтающиеся тушки зайцев на жердях. Зайчатину.

Ветер разгонял дымку над горами.

Вокруг стогов все было истоптано, как в базарный день, если они только бывают у зайцев. Петли дружелюбно покачивались от ветра, пустые, как беззубая усмешка.

– Надо было запах отбить, – сказал я.

Валерка посмотрел угрюмо.

– Выварить в хвойном настое! – вспомнил я.

Валерка сплюнул.

– Где ты был раньше?

Так мы и не стали браконьерами и не поели зайчатины. Напились горячего густого плиточного армянского чая, съели все галеты, весь сахар, покурили и потопали домой. Чем ближе подходили к поселку, тем сильнее раскачивались деревья, шумели кроны, отрясая снег. Приостановились у громадного кедра, издававшего жалобный писк, задрали головы, посмотрели на крону. Да, этот патриарх стенал тоненько, словно не мощным старцем был, а худосочной осиной.

Перед домом нам повстречалась соседка-метеоролог, смуглая, щекастая, какая-то кургузая, в темных кудряшках, выбивающихся из-под заячьей шапки с ушами, завязанными на затылке, как будто слегка пританцовывающая на месте. Она вперила в нас черные быстрые беличьи глазки.

– Привет! Откуда это вы свалились? Куда ходили? А мы и слышим, что-то затихли соседушки.

Мы ответили, что так, прогуливались по окрестностям.

– Далёко ходили? – не отвязывалась она, оглядывая нас с головы до пят.

Мы ответили, что поблизости.

– Смотрите, столкнетесь с мишей. Без ружья-то. А?

Я сказал, что медведи уже все спят. А Валерка приложил руку к поясу, где у него висел нож, но – уже под телогрейкой, так что соседка не могла оценить выразительность жеста.

– Спят! – воскликнула она, и ее черные глазки блеснули. – Есть и которые не спят, мучатца от бессонницы-то.

Она погрозила нам пальцем и пошла дальше, помахивая пустой авоськой, – в магазин. И сейчас снова ее возраст ускользал, как ртуть по шкале стремительно вверх, так по-матерински она погрозила нам.

– Странная… – Валерка запнулся, подыскивая определение, – бабища.

Мы оглянулись и быстро шагнули за ворота.

Дома. Если это можно назвать домом.

В печь улетали охапки истекающих смолой поленьев, но помещение нагревалось медленно, хотя мы только вчера отсюда ушли. Эту часть дома называли дырой. Ее невозможно было натопить, тепло улетучивалось куда-то, сквозь невидимые щели. Надо было скорее согреться чаем. Но мы решили купить вина. Идти должен был, естественно, Валерка – к Алине, за «Кубанью». Но он почему-то заартачился, мне это показалось подозрительным. Ему уже не хотелось заглянуть в ее карие настороженно-упрямые глаза, не хотелось протянуть руку и потрогать черный локон, спрашивал я себя, уже стоя перед прилавком магазина и вдыхая острые ароматы мыла, отсыревших круп и овчины. Подошла моя очередь, но я ожидал, пока покупатель, тракторист Андрей, затарившийся «Рубином» и десятью пачками «Севера», выйдет. А тот почему-то медлил, что-то такое бубнил про погоду, сено, теленка. Алина вопросительно взглянула на меня. Возле нее как будто щелкало что-то… кастаньеты… Я перевел взгляд на счеты с деревянными кругляшами и невольно улыбнулся.

– Что? – раздраженно спросила она.

Я еще выдержал паузу и попросил крупы. Немного, двести граммов.

– Слышь-ко, – сказал Андрей, – парни, айда со мной за сенцом?

Я повернулся к нему и сказал, что уже ведь поздно. Он хрипло хохотнул, показывая желтые зубы, почесал крупный угреватый нос и сказал, что козе понятно, не сегодня, в следующую субботу. Недолго думая, я согласился. Но Андрей не уходил. Алина отвесила крупы, завернула в кулек; я вынужден был купить еще сто пятьдесят граммов карамели, хотя конфетам мы предпочитали кусковой сахар: не барышни. Больше я ничего покупать не мог, на «Кубань» не хватит. Отчаявшись, я двинулся к носатому морщинистому трактористу, и мы с ним уже вдвоем вышли, он тут же принялся распечатывать пачку папирос, похлопал себя по карманам, возвел на меня глаза в красных прожилках. И я сказал, что и сам забыл спички, сейчас, и рванул в магазин. Алина вскинула на меня глаза, в воздухе щелкнуло что-то. Одинокая молодая женщина, девушка, что она здесь делает, наверное, ей скучно, трудно, пронеслось у меня в голове, и локон черный извивается, глаза зло сверкают… Сейчас они удивленно потемнели. И немного испуганно? Не знаю. Я торопливо приблизился и почти зашептал… Вот когда ее глаза расширились, и в них образовались какие-то воронки, как на Байкале, только коричнево-золотистого цвета, и тут же угасли. Спички она сразу бросила на прилавок, а вино не выставляла, раздумывала, мне она никогда его не продавала, только Валерке. Я растерянно ждал. Она повернулась и достала с полки бутыль с черной жидкостью: «Рубин». Мы смотрели друг на друга.

– Ничего больше нет, – сказала она, качая головой и сумрачно улыбаясь, убирая черный и какой-то нечистый локон, скользнувший по щеке.

Наверное, измазалась чем-то, копаясь в подсобке с мешками.

Я расплатился и направился к двери, скрипя половицами. Аккуратно открыл, прикрыл. Подарил Андрею коробок, тот сразу окутался клубами дыма, а я зашагал в свою сторону. «Так в субботу, парни!» – крикнул мне в спину тракторист. «Договорились!» – ответил я на ходу.

У Валерки вытянулось лицо, когда он увидел эту чернильницу на столе.