Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

миру… хотя в Америке уже был день, и в Японии скоро взойдет солнце… И все-таки спросил насчет ржания. Но Валерка не ответил. То ли уже отрубился, то ли притворялся. Ладно… И я завис над деревянными ступенями, под которыми белела льдина и чернела вода… Но тут же выяснилось, что это просто облако и черное небо. У меня дух захватило. Вот оно, началось…

Утром мы долго не решались выскочить из спальников. Да, это было похоже на прыжок в ледяную прорубь. Наверное, температура опустилась ночью. За окном еще было темно. Валерка вдруг вспомнил, что я что-то такое про топор рассказывал. «Да, – со злорадством подтвердил я. – Надо бежать к соседкам, надо топить печь, надо готовить жрать», – простонал Валерка. Ага! Ну, давай встанем разом.

И мы дружно выпрыгнули из спальников, треща пружинами и чертыхаясь.

Октябрьское утро было стозвонным: ясным, ярким, морозным, – когда мы шагали в контору. Тот берег лежал рядом, нарядно-белый, четкий за черно-голубыми водами. Прозрачный воздух скрадывал расстояние в шестьдесят верст, никакой бинокль не нужен. Окна домов, мимо которых мы проходили, густо синели, словно за ночь их заново застеклили – витражами.

В конторе мы встретили Николая. На нем было все то же пальтецо. Правда, вместо туфель – чьи-то старые кирзовые сапоги. Его приняли на работу в научный отдел лаборантом. Выглядел он как спец в революционном Петрограде. Место для житья ему определили у бичей. Николай был растерян. Поехал зашибить деньгу и оказался на девичьей какой-то должности! Шестьдесят семь рублей в месяц. Но директор его успокаивал и обещал со временем подыскать другую должность. Лесники, рабочие поглядывали на тонкокостного бывшего инженера с усмешкой. Но и меня не забывали! Толкали друг друга локтями, шептали: «Оленьбельды». Вот чем оборачиваются романтические порывы.

Дым в коридоре, где мы все отирались в ожидании разнарядки, вился плотными слоями. Курили махорку, «Беломор», «Приму», «Север». Конторские женщины пробирались по коридору, морщась и взмахивая руками, бухгалтерша грозила всех выгнать, что это такое, мол, хоть топор вешай. Накурено и вправду было густо, как будто сейчас начнется выступление ВИА «Самоцветы» или съемки какого-то фильма. Мне надоело там топтаться, и я вышел на свежий воздух.

Солнце, как альпинист, взбиралось по той стороне хребта. Наконец оседлало перевал и резануло сияющим ледорубом по вершинам противоположного берега. Но у нас в поселке еще были сумерки, хотя чистые и прозрачные, и вся долина мерзла без солнца. Я повернулся, посмотрел на гору Бедного Света, потом прошелся немного вдоль конторской стены и из-за угла бросил взгляд на море. Оглянулся на поселок – трубы его курились смолистыми дымами, собаки бодро перебрехивались, и по улице мимо плотных высоких заборов двигалась чья-то фигурка.

Кто-то шел сюда, приближался, уже можно было различить странную белую куртку с капюшоном, бледно-розовую шапку.

Это была девушка, незнакомая… Нет, я ее уже узнал. Мы взглянули друг на друга. У нее было бледноватое лицо, забрызганное конопушками, – и глаза, наполненные сиянием кедров или волной моря. Я ее знал, видел. Но не здоровался почему-то, смотрел. И она ничего не говорила. Так и прошла мимо, потопала ногами на пороге, сбивая снег, и скрылась в дыму и гудении коридора. А я вспомнил, что видел эти глаза, нос с тонкой горбинкой, это какое-то английское нежное лицо в аэропорту, то есть на поселковом аэродроме, когда пускался в байронический забег, полет.

«Так-так», бормотал я про себя, переваривая полученную информацию, техотдел в моей голове ее анализировал, туда-сюда сновали клерки с перфокартами.

И мне уже все было понятно.

Когда мы шли с бичами на распилку леса, я спросил у Валерки, как зовут нашу новую соседку. Тот взглянул на меня с притворным удивлением. «А ты еще не знаешь?.. Кристина».

Бичи приостановились, прикуривая, мы догнали их, и я решил подождать с дальнейшими вопросами.

Когда мы пришли на дровяной склад, заваленный тушами кедров и лиственниц, щепками, опилками и позвонками распиленных стволов, солнце-альпинист (хм, тут я вспомнил о своем радиоприемнике и подумал, что и солнцу надо присвоить номер), – так вот, «Альпинист-306» уже покорил все пики хребта и накрыл своими волнами нашу долину, поселок, и окна домика на краю взлетного поля зияли золотыми проломами, словно солнечный ледоруб угодил прямо туда. Я оглянулся на солнце и увидел еще один ледоруб; он крутанулся, превращаясь в свастику, в маленькую, черную, с острыми зубцами, и две свастики вгрызлись в мои зрачки.

Роман с Павлухой завели бензопилы, мы взялись за железные длинные трубы-рычаги, и работа закипела опилками, и я подумал, что так же трудились рабы на строительстве пирамид. Преувеличение, конечно. Мы часто останавливались, стаскивали сыроватые рукавицы, подкладывали их под задницы, доставали папиросы, закуривали. Роман сплевывал и начинал толковать о вольной жизни охотников-профессионалов, Павлуха молча о чем-то думал, наверное, о звероферме. И уже в двенадцать часов мы пошли на обед.

– Что ж ты ничего не рассказывал про Кристину, – укорил я Валерку, похлопывая на ходу мокрыми рукавицами по колену.

– А чё-о, – сказал Валерка, – рассказывать? Ну, приехала, как мы, мир посмотреть.

Я спросил откуда. Оказалось, из Питера. Что же она там делала до этого? На вид-то явно не школьница. Не школьница, согласился Валерка, она училась в университете.

– И что?

– Бросила, сюда приехала.

– Двоечница, что ли?

– Ну, ты, отличник! – заржал Валерка.

Мы вошли в наш захламленный двор, да, вдруг в глаза бросился всякий мусор, какие-то ящики, консервные банки, окурки, обрывки газет. Не наш мусор, иначе мы давно бы убрали, а так, чужое – с какой стати?

– Скорей бы снег сыпанул по-настоящему, – сказал Валерка.

– Ну что, давай коли дрова, – бросил я.

– По-моему, твоя очередь.

– Я не нанимался истопником к заезжим ленинградкам.

Валерка взялся за топор.

Из окна я видел, как он набрал охапку дров и понес ее соседке. Благоухающую кедрами и лиственницей охапку. Я снова подумал о книгах Греции. Раскрыл фолиант, рассеянно полистал и нашел – не прилагая к этому усилий – Леду. Римская мраморная копия с греческого оригинала скульптора Тимофея, жившего в четвертом веке до нашей эры. Леда с лебедем. Лебедь там очень напоминал большое яйцо. У этого яйца была длинная шея. Леда прижимала его к бедру, лебедь льнул к ее животу, тянулся клювом к ложбинке между грудей. Была еще Елена, из-за которой там у них разгорелся сыр-бор. Я и ее нашел. Но почему-то Леда мне понравилась больше. Как-то это имя лучше подходило… Хм, можно подумать, я что-либо знаю о соседке, видел лишь мельком. Очередной зигзаг каких-то темных