Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

Вечером Валерка засобирался. В кино. Я хотел сказать, что тоже пойду, но передумал. Валерка прыснул себе на загривок одеколона «В полет», засунул в рот живицу – сибирскую жвачку из кедровой смолы, посмотрелся в зеркало – здесь было настоящее зеркало, прямоугольник, прибитый гвоздями к стене, ну, то есть закрепленный загнутыми гвоздями, – и, сбив ушанку на затылок, вышел.

Стукнула дверь. Заскрипело крыльцо. Шаги под окном по мерзлой земле. Всё стихло.

Я ожидал снова услышать ржание из-за стены. Ни звука. Поймав себя на том, что слушаю напряженно и не дышу, я шумно встал, прошелся по нашей берлоге, задержал взгляд на двери: вместо ручки была подметка от кирзового сапога с полоской кожи, за которую и следовало тянуть. Обернулся к печи. По ее грязно-белому облупленному боку тянулась надпись углем: «Остановите земной шар, я сойду». Чьи-то философические художества, исполненные явно наутро: от надписи разило духом похмелья. Я пригнул голову, встал в стойку и начал боксировать. Потом взял квадратик галеты, захрустел и лег, заложив руку за голову. Потянулся за фолиантом… И только его раскрыл – черная молния расколола белый мрамор, я успел увидеть колонны, портики, тела. Свет погас! Вот в чем дело, уже сообразил я. Прекрасно. Может, движок сдох, это время от времени происходило, и электростанция вырубалась. Но меня удивляли видения. Они казались живыми. Мгновенная вспышка озарила эти развалины, фигуры, мифы, строчки трагедий. Я почувствовал легкий ужас. Трудно объяснить. Но я вдруг со всей отчетливостью понял, нет, не понял, это просто коснулось меня, пробрало дрожью – знание жизни на меловых берегах Средиземного моря. Это все было правдой: топот ног по сходням триер, блеяние жертвенных овнов, витийства поэтов, чаша цикуты и прогулки философов в тени рощ. И в этой тьме, озаренной на другом берегу веков, в какой-то лачуге на топчане, укрытом бараньей шкурой, лежал некий юнец, вперив взгляд темных глаз – прямо в меня. Я ощутил силу этого взора, этой дуги.

И все пропало.

В моих руках была тяжелая книга, пальцы касались ее шероховатых врат. Книга, взятая в библиотеке, и больше ничего.

Но странно, что она открыта. А света нет.

Я отложил ее, нашарил пачку, спички, чиркнул и закурил, пуская невидимый дым. Если через пару минут свет не вспыхнет – это надолго. Я представил людей, сидящих сейчас в клубе в абсолютной тьме. Усмехнулся. Впрочем, наверное, уже загорелись фонарики.

Зажег вскоре лампу и я. При ее свете иллюстрации выглядели необычно, я начал листать. Коричневый и золотистый оттенки – вот, оказывается, лучшее обрамление для этого прошлого. И мраморные торсы, бедра теплели, а колонны храмов как будто были озарены солнцем, садящимся в Эреб.

По поселку забрехали собаки. Значит, зрители расходились. Я прислушался. Но у соседки было тихо. Я перевернул страницу… книги или мысленного пространства… Миг назад точно какое-то особенное пространство распахнулось передо мной. Пространство, сотканное из непонятной субстанции. Что это такое, ума не приложу. Время или что-то другое? Пространственна ли мысль? Мысль – это слово? Возможно ли слово вне пространства? Или есть особое пространство для мысли, мыслей?

И – уже вновь внизу пугающая чернота, смутно белеющий берег, крыши домов, темные окна… Но кое-где начинает мерцать свет, загораются керосиновые лампы. И по улице движутся желтые огни. Публика расходится, так и не посмотрев картину.

Я слышу приближающиеся голоса, потом все смолкает, и в дом входит Валерка.

– Эй, барсук! Спишь?.. Мудреешь не по дням, а по часам? При луне, как Максим Горький с медным тазом?

– Что, накрылась картина?

– Накрылась.

– Труппу надо организовать. При фонариках можно играть.

– Этого… Еврипида?

– Чехова, у тебя есть опыт. Дело за краской, зеленой.

Валерка еще зубоскалил, гремел чайником, хрустел галетами, а я думал о Еврипиде, Дионисе, действительно, кто бы мог его сыграть? Ну, вакханки… Алина, черноглазая и нервная, – готовая вакханка; еще хохлушка Даша, жена орнитолога, быстрая, говорливая, комсомольский секретарь; белолицая бухгалтерша; дебелая замдиректора по науке с собачьим выражением лица; библиотекарша; наши неразлучные и на вид спокойные соседки… да все жены лесников и научных сотрудниц, рабочих и трактористов. Женщин легко взвинтить. Нам приходилось уже наблюдать клубящиеся страсти очереди.

Пенфей?..

Я уже засыпал, как вдруг услышал какие-то голоса, да, глухой мужской и требовательный женский. Сначала я не уловил, откуда они, но потом сориентировался: из-за стены, где поселилась университетская. Кто-то пожаловал к ней в гости… По голосу трудно было угадать, кто именно. Он что-то настырно повторял, как будто бычок куда-то лез, тыкался. А хозяйка его отгоняла. Мужской становился все глуше, а женский все выше, запальчивей.

– Что там за черт? – проговорил Валерка в темноте.

– По-моему, лесничий, – предположил я.

– Аверьянов?

– Похоже.

– Козел! Мало того что он не пускал нас сюда… ОБРЕКАЛ НА ГОЛОДНУЮ ГИБЕЛЬ, – громче и громче заговорил Валерка, – ТАК ЕЩЕ НЕ ДАЕТ СПАТЬ!

За стеной внезапно все стихло.

Валерка пошевелился, пружины под ним затрещали.

– Пойду поссу, – сказал он и вылез из спальника, надел сапоги, накинул телогрейку и, громко топая, вышел.

Мужской голос за стенкой произнес что-то. Угрожающе-недовольно. Я засмеялся. Девушка молчала. Было слышно, как стукнула дверь. Идет к нам разбираться? Я вскочил, глянул в окно. Там было черным-черно. Вернулся Валерка. Постоял, прислушиваясь.

– Свалил?

– Ушел.

– Ну, я и говорю. – Валерка лег, вжикнул молнией. – Какой-то ты слишком культурный стал, как побывал в Улан-Удэ.

– Столица все-таки.

– Театры с трупами? Музэи. Оставался бы там, повышал образование.

– Театр и здесь на каждом шагу, – философски ответил я. – Библиотека солидная.

– А, ну да… И у Толяна баян.

– Аккордеон, – поправил я.

– Не забывай органиста из Таллина, культура!..

Глава тринадцатая

На выходные мы с Валеркой ушли в тайгу, ни у кого не спросясь. Все-таки нас это раздражало, заповедный режим. Как будто пионерский лагерь. Мы выступили в субботу пораньше, чтобы не привлекать внимания. Поселок еще спал. Вошли в тайгу, засыпанную осенним легким снегом, и расслабились – ускользнули.

Я жадно вдыхал воздух, пронизанный ароматом хвои, смолы. Как-никак давно не был в тайге. Валерка повесил на ремень поверх телогрейки нож, тот самый, выкованный на кордоне. Пока шли по поселку, он прятал его в рукаве. Я выломал себе длинный посох. Валерка улыбнулся: «Старче». У меня немного кружилась голова, сердце громко стучало. Я размахнулся и ударил посохом по ветке кедра. Полетела снежная труха. Валерка выхватил нож и рассек снежный воздух. «Злой дух!» – крикнул я. «Готов!» – откликнулся Валерка. Он полюбовался своим ножом, заботливо вытер ртутное лезвие полой телогрейки и