Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

неожиданности мы даже вздрогнули все. А сирена продолжала оглашать все окрестности своим за душу хватающим стоном и воплем, давая всем на далекое расстояние знать о нашем беспомощном положении. Вперемежку с сиреной, от времени до времени, раздаются на палубе медленные, словно похоронные удары корабельного колокола[2]. Медный звон колокола несется, гудит по всему обширному заливу, скованному беспросветной гущей тумана и нам невольно становится и страшно и жутко от этого печального перезвона. На мгновенье воцаряется могильная тишина. Мы тревожно прислушиваемся, не раздастся ли где звон маячного колокола, который указал бы вам путь, — но ни откуда ни звука, и «Кострома» вновь продолжает потрясать воздух могучими стонами рассвирепевшей сирены под аккомпанемент корабельного колокола, гулко оглашающего окрестные воды.

«Кострома» медленно поворачивает в бухту...

Судьба, наконец, сжалилась над нами. Луч солнца скользнул в густую толщу тумана, рассеял его на мгновение, осветил берег, и мы поспешно двинулись в путь. Ближе к берегу туман становится реже, и мы уже можем подвигаться вперед без оглушительного содействия сирены.

Мы идем уже в виду берегов. Справа от нас — материк, слева — остров, называемый Русским (Дундас), отделенный от материка лишь нешироким проливом.

Неприютны, суровы, почти безжизненны берега нашей далекой окраины: песчаные отмели, ущелья, гигантские голые скалы, кой-где ручейки, ущемленные ими, местами небольшие заливы и бухты, — и почти ни малейшего признака мощной растительности, столь отличающей внутренние области Уссурийского края. Это прямой результат влияния вечно царящих у прибрежья туманов, не дающих развиться прибрежным лесам. Деревья, наполняющие их, все сплошь — недоросли с пустыми дуплами. Лишь кой-где, местами, унылую картину морского прибрежья разнообразят сплошные кустарники, да густая трава в человеческий рост.

Мы вступаем в неширокий пролив, отделяющий упомянутый остров от материковой земли. Впереди нас, по самой середине пролива, торчат из воды два огромных исполинских камня, словно два уха колоссального зверя, зарывшего голову в воду.

Это — «Ослиные уши», которым нередко случалось в туманную пору ущемлять у себя бока океанских судов. Еще незадолго до нашего прихода сюда, в щель, образуемую этими колоссальными ушами, нечаянно забрел один броненосец. К счастью, в этих местах корабли идут уже самым медленным ходом, и это приключение обошлось для него без серьезных несчастий: помяло только слегка бока броненосцу, да дня два повозились с ним портовые суда, пока им удалось его вытащить из этой засады.

Мы тихо-тихо проходим мимо «Ослиных ушей», почти прижимаясь к ним правым бортом. Еще полчаса, и пред нами неожиданно открывается справа неширокий проход между высоких скалистых берегов с почти вертикальными, крутыми боками, поросшими зеленой травой и кустарниками. Здесь — вход в бухту Золотой Рог, на северном берегу которой растянулась в узкую линию столица Уссурийского края, — Владивосток.

Туман окончательно рассеялся; солнце по-прежнему начало припекать и светить; море утихло, изменило свой цвет и весело сверкает, искрится и серебрится под лучами теплого уссурийского солнца. «Кострома» медленно совершает поворот во владивостокскую бухту, и я могу хорошо рассмотреть места, которые мы проходим сейчас.

Справа и слева, как и раньше до входа в бухту, высятся крутые, точно срезанные острым ножом берега, поросшие редкой и чахлой растительностью. Выше над уровнем бухты, с высоты многих сажен, на обширных скалистых площадках сверкают блестящие жерла батарейных орудий. Дальше, с обеих сторон неширокого пролива, по которому идем мы сейчас, опять нам видны батареи и дула артиллерийских орудий. Здесь расположены передовые форпосты, защищающие вход во владивостокскую гавань. Неприступные, дикие, скалистые берега и утесы, хорошо укрепленные, блестящие жерла орудий на каждом шагу делают порт почти таким же неприступным, как и Босфор у выхода в Черное море.

Левый берег, собственно мыс Эгершельд, омываемый с трех сторон — водами бухты, пролива и Амурского залива с другой стороны — гораздо красивее правого. Позади этого огромного, крутого уступа, грозящего морю своими смертоносными жерлами, находится обширная площадь, поросшая молодыми деревьями, — одно из самых печальных и мрачных, по позднейшим моим воспоминаниям, мест. Вид оттуда необыкновенно хорош. Прямо на юг взор ваш падает на далекое синее море, в котором там и сям виднеются небольшие островки, покрытые зелеными купами ветвистых деревьев. Вправо к северу, по другую сторону зеркальной поверхности Амурского залива, глаз встречает пологие скаты материковой земли, покрытой густой чащей первобытного леса, — уссурийской тайги. Позади — расстилается подернутый голубоватой дымкой ниспадающий террасами к воде город весь в зелени, а внизу, у скалистого берега мыса, в каменистые бока Эгершельда плещет вечно шумное море, взбивает пышную белую пену и рассыпается на мелкие седые гребни в прибрежных бурунах. Прозрачные бирюзовые волны с тихим рокотом бьются дальше о подводные рифы, отчего вокруг всей береговой линии, на большом расстоянии от берега, беспрерывно бурлит и кипит жемчужная пена.

И вот здесь-то, в этой красивейшей в окрестностях города местности, мне пришлось спустя несколько месяцев, в один из чудных сентябрьских дней, быть свидетелем потрясающего зрелища, воспоминание о котором и теперь еще наполняет меня волненьем и трепетом. Здесь, в этой очаровательной местности, находится место высшего на земле правосудия; здесь производится смертная казнь над осужденными по законам военного времени.

Обошедши уступ Эгершельда и медленно пройдя мимо живописно разбросанных на левом берегу бухты красивых каменных зданий — казарм военно-сухопутного ведомства — мы очутились уже в виду самого города, лениво и словно нехотя растянувшегося по скатам высоких холмов во всю длину бухты.

Странное впечатление производит Владивосток, когда видишь его впервые с бортов корабля. Городу нельзя отказать в живописности, но его редким, бесцветным и серым постройкам, ютящимся то у самой воды, то у подножья величественных холмов, не вдохновить кисти художника. Город не лишен своеобразной поэзии, но это — поэзия леса, безжалостно обезображенного немилосердными хищниками. Небольшие одноэтажные домики выглядят одинокими, сиротливыми. Позади них уныло, не смотря на веселое весеннее солнце, смотрятся в изумрудные воды глубокого рейда почти сплошь оголенные скаты холмов, бывших еще недавно гнездилищем тигров. Тоскливое чувство против воли овладевает забравшимся впервые сюда с далекого запада путником. Воображение рисует самые неприглядные, унылые картины окраинной жизни.

Это настроение еще более усиливается необычным видом этих оригинальных — то длиннокосых, то с громадными на головах шишками — людей, облаченных в какое-то подобие женского костюма, снующих по рейду взад и вперед на своих плоскодонных, широконосых, утлых судах. Гортанный, непонятный нам говор этих странных и бедно — почти нищенски — одетых созданий еще более усиливает первоначальное впечатление.

Невольно чувствуется, что находишься здесь «на краю света»,