Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

на одной из самых крайних точек необъятного Старого Света, дальше которой идти уже некуда: дальше этого пункта, действительно, уже нет твердой земли: — здесь начинается беспредельная ширь океана, простирающаяся вплоть до западных берегов Калифорнии.

Однако, по мере того, как корабль приближается к пристани и пред глазами раскрывается вся площадь владивостокского рейда, прежние впечатления начинают понемногу сменяться другими, более приятными и отрадными для нашего сознания и взора. Сделав последний поворот, мы уже видим вполне оживленный рейд, занятый многочисленными судами нашего военного флота, расцвеченными по случаю праздника разноцветными флагами. Ближе к нам нестройной толпой теснятся «купцы», дымящие своими огромными черными трубами. Китайские неуклюжие джонки, неповоротливые шаланды корейцев допотопного вида и типа теряются в этой массе кораблей-великанов, провозвестников и носителей высшей культуры.

А вот уже и несомненный признак её: по юго-восточному берегу бухты, у самой воды, сверкает волнистая, извилистая линия рельсов, на которых стоят паровоз и вагоны Уссурийской железной дороги.

Ст. Владивосток, Уссур. жел. дор.

Меж тем «Кострома» подошла почти вплотную к перекинутым с берега мосткам Добровольного флота, с треском и грохотом бросила в воду якоря с кормы и носа, вздрогнула всем своим корпусом и внезапно остановилась на месте.

— Мы приехали! — вырвался единодушный вздох облегчения из уст истомленных бесконечной ездой пассажиров.

«Мы приехали»! — подумалось и мне, и я — «в местах, наиболее отдаленнейших», при одном упоминании о которых у обитателя Европейской России сжимается сердце.

II. Первые впечатления

Солнце давно уже скрылось за горизонтом, вечерние сумерки успели сгуститься до степени полного мрака, город уже кой-где осветился тускло-мерцающими огнями керосиновых фонарей, на землю пал снова туман, еще более густой и неприятный, чем днем, когда я, наконец, после бесконечных блужданий по городу, успел найти на окраине его приют под гостеприимной кровлей какой-то «поселки», т. е. ссыльнопоселенки. Здесь было, правда, и неуютно, и грязно, и сыро и низко, — однако же я был счастлив своей находкой. Незадолго до нашего приезда был, как известно, неожиданно и сразу решен вопрос, многие годы волновавший умы обитателей необъятной Сибири: был издан Высочайший указ, предписывавший немедленно приступить к сооружению уссурийского участка «великого сибирского стального пути» — от Владивостока до Графской — и мирный, небольшой городок нашей дальней окраины подвергся внезапному нашествию относительно огромного количества людей, привлеченных сюда этим событием из далекой Европейской России. До нашего приезда во Владивосток успели прийти уже четыре больших корабля из Одессы, и все они были битком набиты пассажирами. Маленький, совсем-таки небольшой городок, затерявшийся на пустынных и малолюдных, едва ли даже многим до тех пор известных берегах океана, не был подготовлен к такому сюрпризу и не мог вместить в своих деревянных стенах всего этого большего количества нежданно-негаданно приехавших людей.

До этих пор Владивосток жил только для себя и про себя. Подавляющим большинством его обывателей, за исключением инородцев — китайцев, корейцев, японцев — были исключительно чиновники военного, морского и гражданского ведомств. Это был, по преимуществу, город чиновников, притом же привлеченных сюда из далекого русского Запада всевозможными льготами и амурскими пенсиями и живших только временно в крае, до конца «пятилетий», в наскоро, на живую нитку сколоченных деревянных домишках, лишенных весьма существенных элементарных удобств и едва пригодных для вмещения семей самих обладателей. Таким образом, частных квартир здесь почти совсем не было, да и не могло их здесь быть, и все эти чиновничьи домики не могли удовлетворить внезапно назревшей потребности в них, не смотря на огромные, почти баснословные цены, установившиеся сразу на них. В городе, правда, существовали тогда три гостиницы, но все они были переполнены счастливцами, прибывшими сюда раньше нас из Одессы, но и из них весьма многим приходилось коротать ночи на бильярдах.

Как бы то ни было, я, однако ж, хотя и не без больших хлопот, счастливо вышел из своего затруднительного положения.

Усталый, разбитый уселся я, наконец, у открытого окна любоваться окрестными видами. Огонек соседнего фонаря тускло мигал мне сквозь туманную мглу. Туман — липкий, тягучий, тяжелый — охватил меня своим влажным дыханьем, пронизывал насквозь меня, заползал в рот, уши, глаза.

На улице было мертвенно тихо. Город как будто уснул. Доносившийся до моего слуха однообразный плеск волн о пологий берег бухты навевал на меня не совсем веселые думы. Рассеянная, усталая мысль, не останавливаясь ни на каком определенном предмете, под монотонный и мерный аккомпанемент морского прибоя, уносила меня далеко-далеко от берегов Тихого океана. Неуловимые, смутные, едва очерченные картины и образы, выступая в воображении, чередовались друг с другом. Чувство полного одиночества, изолированности от всего цивилизованного мира ощущалось особенно остро и сильно.

Это был первый приступ острой, щемящей тоски по родине, с которой так часто приходится считаться европейцу, занесенному сюда с далекого Запада.

Чудесное утро встретило меня на другой день по пробуждении. Солнце ослепительно ярко светило, вчерашнего несносного тумана не было и признака. Как-то не верилось, что еще накануне было так мрачно, угрюмо, холодно, сыро. Жизнерадостным видом окружающей природы не следовало, однако, сильно обольщаться: уссурийское солнце бывает весьма часто обманчиво. Нередко случается здесь, чтоб течении одного дня погода резко, до неузнаваемости, меняется несколько раз. Не успеешь вдосталь налюбоваться изумрудными водами бухты, отражающими, как в зеркале, солнечные лучи, не успеешь насладиться их живительной теплотой, как с моря подует ветерок, на горизонте покажется легкое белое облако, и видишь, как оно быстро растет и растет, застилая собой весь горизонт, превращается в густую, компактную темно-серую массу и надвигается на бухту, на город, на окружающие его холмы и леса несокрушимой стеной. Спустя полчаса, много — час после этого, бродишь уже по улицам города, как в дремучем лесу: в двух шагах не отличишь человека от лошади. И такие перемены случаются здесь до пяти раз в течении одного дня.

Эти внезапные перемены в настроении погоды неприятны в особенности тем, что неизбежными спутниками морского тумана являются холод и сырость. Поэтому опытные люди, хорошо знакомые с местными климатическими условиями, выходя на долгое время из дому, в солнечную погоду запасаются осенним пальто и дождевым плащом, а в туманную пору — зонтиком для защиты от солнца.

Переменчивость и крайняя неустойчивость весенней и летней погоды дала, между прочим, повод местным жителям утверждать — в шутку, конечно, — что здесь вовсе нет климата, а есть только погода.

— И довольно отвратительная весной и летом, — добавляют при этом старожилы.

Днем, при