Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Давид Ильич Шрейдер

Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае)

Давид Ильич Шрейдер

ПРЕДИСЛОВИЕ

Скудость сведений о нашей далекой восточной окраине, и почти полное незнакомство обывателей Европейской России с нашим дальним Востоком побудили автора не ограничиваться печатавшимися им разновременно (в 1894 — 1897 гг.) в некоторых периодических изданиях очерками из жизни и быта далекого русского Востока, а сгруппировать в одно целое имеющиеся в его распоряжении материалы и предложить их в этом виде вниманию читателей.

При изложении предлагаемых ниже очерков, представляющих собой попытку познакомить читателей с наиболее выдающимися сторонами жизни нашей далекой восточной окраины, насколько они останавливали на себе внимание автора во время его трехлетних скитаний (с 1891 по 1893 г. включительно) по ней, — автор, в видах наиболее полного ознакомления читателей с окраиной, не счел возможным ограничиться одними своими личными наблюдениями и впечатлениями и там, где это признавалось им необходимым, пополнял добытые им лично сведения теми данными, которые он находил в различных источниках, подробнее указанных в тексте очерков.

Автор считает необходимым оговориться, что он далеко не исчерпал ни всех материалов, имеющихся у него в распоряжении, ни всего описываемого в настоящей книге.

Между прочим, автор коснулся лишь вскользь и в общих чертах вопроса о переселенцах, в виду того, что место ему, по мнению автора, — не в настоящих беглых очерках, рассчитанных притом же на так наз. большую публику. Этому вопросу, а также подробному обозрению условий быта и хозяйственной жизни переселенцев, автор считает более уместным посвятить специальную и самостоятельную работу, которая в настоящее время и готовится им к печати.

Автор считал также излишним подробно распространяться о населяющих край представителях японского племени, уделив им на страницах предлагаемых очерков место лишь в пределах необходимости. Основные черты этих «французов Востока» не претерпели существенного изменения вследствие иммиграции их на нашу окраину, и автору пришлось бы, таким образом, лишь повторить все то, что им сказано о японцах раньше в книге «Япония и Японцы».

Равным образом, автор счел уместным не касаться функционировавших во время его пребывания в крае дореформенных судебных учреждений, с деятельностью которых он имел возможность близко познакомиться. Со 2-го июля текущего года эти учреждения отошли уже в область преданий, и место имеющимся в распоряжении автора материалам, касающимся их, — скорее на страницах исторического журнала.

Около половины рисунков, иллюстрирующих текст очерков, фотографические снимки, вывезенные автором из Уссурийского края. Остальные же рисунки заимствованы: с любезного разрешения г. К. — из принадлежащего ему альбома фотографических видов и кн. Э. Э. Ухтомского — из 4-й ч. «Путешествия Государя Императора Николая II на Восток» (С-Пб. — Лейпциг, 1895).

Автор.

Москва, 7 октября 1897 г.

I. На Дальний Восток!

С чувством необыкновенного облегчения приближались мы, наконец, к берегам нашей далекой восточной окраины. Конец качке, конец 45-дневному пленению на «Костроме»[1]: — мы почти у себя дома!

Константинополь... Африка... Египет... арабы... океан... тропики... пальмы... Индия... факиры... экватор... шквалы... лотос... Япония... — все это представлялось уже, как во сне, и сразу было забыто нами. Мы высыпали на палубу судна и впились глазами в белесоватое пятно, по направлению к которому «Кострома» шла под всеми парами. Там, за этим расплывчатым, неясным пятном скрывается Владивосток, — первый русский город на нашем бесконечно длинном пути; там начинается и простирается далее вплоть до Берингова моря часть нашего обширного отечества, которого мы не видели уже полтора месяца, со дня выхода из Одессы.

Вот уже показался справа от нас, на траверзе, остров Аскольд, окутанный голубоватой дымкой морского тумана. Еще три-четыре часа, — и мы у желанного берега.

Однако, едва мы оставили бурные воды Японского моря и вступили в сравнительно спокойный и тихий залив Петра Великого, омывающий южные берега Уссурийского края, — картина резко, точно по мановению жезла чародея, изменилась. Еще только несколько часов тому назад нам освещало путь горячее, почти знойное солнце, лившее волны ослепительного, яркого света, а здесь — какой поразительный контраст! Словно мы попали совсем в другую часть света.

Впереди нас, на краю горизонта, показалась небольшая полоска белоснежного цвета. Облако? — подумали мы, но раньше, чем мы успели хорошенько вглядеться в него и проверить свои наблюдения, — неясное, слоистое облачко начало быстро расти, все больше и больше застилая собой и ясное солнце, и синее небо, и гладкие, зеркальные воды залива. Минут пять спустя, мы уже очутились в сплошном и плотном кольце густого тумана, компактной массой охватившего собой весь материк. На нас повеяло холодом и сыростью; вокруг нас стало сразу темно, как в могиле: в двух шагах ни зги не видать, с рубки не видно, что на носу корабля. Тщетно глядят офицеры в морские бинокли и подзорные трубы: — не видать даже собственных мачт.

«Кострома» все больше и больше замедляет свой ход. Мы идем все тише и тише; наконец, и вовсе остановились на месте, быть может, в нескольких милях от желанного берега. Небо и море скрыты от нас густой, непроницаемой, мглисто-серой пеленой. На минуту ветерок, подувший с залива, разорвал окружившую нас волнующуюся густую завесу тумана, показал нам вдали едва уловимые, смутные очертания берега, — мы двинулись вперед и затем должны были снова остановиться на месте.

Пробегающий мимо судовой офицер разъясняет нам, что эти туманы — обычное явление в наших восточных водах, особенно весной и в начале лета. Он утешает нас, впрочем, тем, что местные туманы чрезвычайно капризны: нередко судну приходится крейсировать почти в виду Владивостока более суток, но зато порой бывает и так, что не пройдет двух-трех часов, как туман окончательно рассеивается и «снова плывешь среди ясной погоды». На этот раз туман оказывается, однако ж, упорным. Он все более охватывает нас своим плотным кольцом, проникает во все люки и отверстия судна. В такую пору не только о каком бы то ни было движении вперед и думать нельзя, но, как оказывается, и на месте стоять далеко не безопасно: долго ли какому-либо встречному или мимоидущему судну врезаться нам в борт. Впрочем, против такой опасности «сейчас будут приняты меры».

Словоохотливый офицер убежал по направлению к рубке, и вскоре сырой и влажный воздух залива заколебался от резкого, заунывного рева сирены. От