Крик певчей птицы - Александр Георгиевич Горлов

— Ого, метра четыре, не меньше. Надо завалить. А то пацанва кругом, до беды недалеко.

Он собрался было снова залезть в кабину, как внимание его привлекло что-то серое, видневшееся на дне ямы. «Кажись, мешок», — сообразил бульдозерист. Еще не рассмотрев «находки» как следует, Лешка почувствовал, что им овладевает странная тревога. На мешке проступали какие-то темные пятна. Чем дольше всматривался Лешка в предмет, брошенный в колодец, тем отчетливее угадывались в нем очертания человеческой фигуры.

* * *

Обе милицейские машины подъехали почти одновременно. Молоденький лейтенант, выскочив из голубого «газика», бойко крикнул рабочим:

— Разойдемся, товарищи! Разойдемся!

Строители нехотя расступились.

— Сидоренко, лестницу, быстро! Дмитрий Дмитриевич, фотографируйте.

И снова обратился к рабочим:

— Ничего не трогали? Так-с, хорошо… Кто из вас обнаружил труп?

— Алексей Кожух, — ответили из толпы.

Лейтенант что-то быстро записал в блокнот и, обращаясь к бульдозеристу, произнес:

— В котором часу, говорите, увидели? В одиннадцать?.. А могли бы вы точно показать, как располагался колодец по отношению к бараку?

Лешка сбивчиво стал было рассказывать, как начал сносить северную стену, где были окна на улицу, как стена не поддавалась, но лейтенант прервал его на полуслове:

— Яма эта находилась во дворе барака?

Бульдозерист почесал затылок:

— Во дворе, это я точно помню. Над ней стояло что-то вроде сараюшки, закутка такого.

— Сверху яма была завалена?

— Да.

— Не помните, что там было?

— Ну уж этого я никак не упомню. Мусора здесь везде хватает.

— А куда сбрасывали?

— Вот, чуть дальше, на дно оврага.

— Можете показать, где?

Лейтенант и Лешка подошли к самому краю оврага.

— Да-а, поработали вы на славу! — произнес лейтенант не то с ноткой одобрения, не то с ноткой осуждения в голосе.

— Да кто же знал, что тут такой «подарочек» обнаружится?

Когда они вернулись к месту происшествия, санитары укладывали труп в машину скорой помощи.

* * *

Агафоновна протиснулась, наконец, к самому прилавку и, сунув в квадратик оконца свое маленькое личико, запричитала на одной ноте:

— Любаша, дай-ка с полкило морковки. Кочанчик капустки небольшой. Нет, не этот, а вон тот, — показала она на большой белый кочан. — Ой, Любка, да какая ты непонятливая. Да вон тот, тебе говорю!

— Бабусь, я ж тебе его и даю. Подставляй сетку!

Бабка долго рылась в кошельке, ища мелочь. Наконец, расплатилась, но уходить не спешила.

Овощная палатка на углу Пролетарской и Лиственной была в поселке людным местом. Двадцать минут в очереди за свеклой и капустой — и ты в курсе всех последних событий в Заводском.

Обычно чего тут только не услышишь. Но сегодня все разговоры о Зинке. Жизнь в поселке в общем-то не богата чрезвычайными событиями, здесь даже семейная ссора сразу же становилась предметом всеобщего обсуждения. К тому же Зинку знали многие, росли-то друг у друга на глазах, и потому так ошарашила эта страшная весть.

— Слышала, Люб, что с Зинкой стряслось-то? — вновь заговорила старушка. — Господи, страсть-то какая. Нонешной ночью я глаз не сомкнула. Вот стоит она передо мной живая и все тут.

Любка, крепко сбитая бабенка, у которой все так и горело в руках, о случившемся узнала еще до того, как открыла свою палатку. Прослышать прослышала, а сначала не поверила. Но когда чуть ли не каждый встречный вместо «здравствуйте» говорит: «С Зинкой беда какая произошла!..», она поняла, что это не слухи.

— На мать ее, Марью, смотреть страшно. Почернела лицом, — продолжала между тем Агафоновна.

Может быть, впервые за все время Любкиной работы никто в очереди не торопил бабку, не возмущался: «Дескать, что разболталась, старая, бери и уходи».

Продавщица отложила в сторону счеты и, отодвинув небольшую стеклянную раму, наклонилась к окошку.

— Я-то думала, — произнесла она, — что Зинка завербовалась куда.

— Да мы с Марьей спервоначалу сами так полагали. Уж больно Марья была на нее в обиде: почему из дому тайком ушла? А вон оно как вышло! Недалеко, оказывается, девка убежала. Ой, беда, беда…

— По совести я тебе вот что скажу, Агафоновна, — вмешалась в разговор стоявшая за ней сухопарая пожилая женщина в круглых роговых очках, делавших ее похожей на сову. — Она сама во многом виновата. Ты посмотри, как она жила? Мать тянула в две смены. Во всем отказывала себе, все ей, все ей, «доченьке». А та полегче в жизни дорогу искала. С работы на работу скакала, как незнамо кто. На уме-то у девки, поди, одни танцульки были. Черт-те с кем по ночам шлялась. Вот и уплясали девчонку!

Старушка в сердцах махнула рукой:

— Шире себя жить — добра не нажить.

Стоящая рядом высокая полногрудая женщина с детской коляской вздохнула:

— Уплясали… Говорите-то как-то не по-людски. Не знаю, как можно так. Человек все-таки.

— Человек?! — возмутилась старуха в очках. — Да она имени-то такого недостойна. Глаза — бирюза, а душа — сажа. Для такого характера и сатана — не пугало. Если кого жалко, так это мать ее жалко. Всю жизнь с ней маялась, — и, обращаясь к Агафоновне, спросила:

— Ну-к, скажи, подруга, ты ведь с Марьей, поди, лет двадцать под одной крышей прожила, как она с Зинкой еще в школе мучилась.

Агафоновна, не оборачиваясь, ответила:

— Чего там. Нашла что вспоминать, Карповна. Твой Петька, что ли, хорошо учился?

Карповна вся задрожала, очки так и запрыгали на носу:

— Ты моего Петьку хоть раз пьяным видела? А Зинка, поди, каждый вечер.

Агафоновна аккуратно сложила овощи в плетенку. Но ушла не сразу. Остановившись возле соседки, опустила сетку на землю:

— Я тебе, Карповна, так скажу, будь у тебя какой-раскакой Петька, а случись с ним, как с Зинкой, ты б не больно-то болтала.

В очереди зашумели.

— Уж очень ты, Карповна, людей не любишь!

— Не старуха, а бутыль с желчью…

— А чего попрекать Карповну? Молодежь нынче, известное дело, какая.

Продавщица постучала в стекло:

— Эй, бабоньки, тише. Тебе что, Карповна?

Карповна приблизила очки к стеклянной раме прилавка и, прищурившись, долго всматривалась в лотки за спиной продавщицы.

— Чего это, Любка, свекла нынче у тебя такая крупная, ровно кормовая. А морковь-то! О-о… Да и взять-то у тебя нечего, смотрю.

— Карповна, а ты б свою сажала. Народу бы в очереди меньше было, — засмеялась Любка.

— Ну, ладно огрызаться-то, молодая еще… Дай-ка картошки пяток килограммов. А лук у тебя есть?

И уже пряча взвешенный лук в сумку, Карповна не выдержала:

— Все-таки, как вы ни судите, ни рядите, бабы, а по мне — Мария виновата. Упустила девку.

— Не знаю, кто там виноват, — проговорила продавщица, — а у меня нынче у самой из рук все валится.