Крик певчей птицы - Александр Георгиевич Горлов

— Ты говоришь — матери не помогала? Однако Мария редко ко мне за чем приходила, все больше Зинка. А вот Петьку твоего я что-то совсем не вижу. Разве что после опохмелки за огурцом придет.

— Да будет врать тебе. Нашла кого защищать! Зинку! У нее что ни вечер, то новый. Вот, видать, один из кавалеров ее и тюкнул.

Старичок, стоявший в очереди одним из последних, не выдержал:

— Слушай, Карповна, случаем, Петька твой не в берете ходит?

Карповна удивленно обернулась:

— Ну, в берете. А что?

Женщины притихли.

— Так и есть, — старичок ухмыльнулся. — Не иначе, как твоего в последний вечер с Зинкой видели.

Рука у Карповны как-то сама собой опустилась, хозяйственная сумка наклонилась, и на землю стала медленно падать картошка.

В очереди теперь воцарилась полная тишина.

Карповна подняла сумку, собрала с земли картошку, выпрямилась:

— Хоть и стар ты, Петрович, голова вон вся плешью покрылась, а дурак-дураком, — и, повернувшись, зашагала прочь.

— Ну что, уснули? — послышалось за прилавком. — Чья там очередь?..

* * *

— Карповна, тут тебя человек какой-то дожидается, — навстречу старушке шла соседка с третьего этажа.

— Какой еще человек? — не без тревоги спросила Карповна.

— Не знаю, я в его паспорт не глядела.

У подъезда действительно прохаживался среднего роста мужчина в бежевом костюме. Карповна обратила внимание, что он нетерпеливо посматривал на часы.

«Не этот ли меня дожидается», — близоруко сощурив глаза, подумала Карповна.

Человек обернулся И вдруг спросил:

— Вы Власова? Надежда Карповна, кажется?

— Да, — удивилась Карповна, недоумевая, откуда этот неизвестный ей человек знает не только ее фамилию, но имя и отчество.

Незнакомец отрекомендовался:

— Никитин, инспектор уголовного розыска.

«Никак, с Петькой?» — помертвела Карповна.

— Поговорить с вами хотел, — между тем произнес инспектор.

В ушах Карповны дребезжал голос старичка из очереди: «Не иначе, как твоего в последний вечер с Зинкой видели».

Старуха не помнила, как поднялась по лестнице, как открывала дверь…

Минут через сорок Никитин уже возвращался к автобусной остановке. От дома Карповны до остановки было довольно далеко.

Никитин миновал узкую зеленую улочку, вышел на небольшую площадь, асфальтированный прямоугольник, прошел мимо зеленой овощной палатки, возле которой толпился народ. Широкая Садовая улица круто спускалась с косогора. Остановка была сразу за углом направо. Если же повернуть влево, то метрах в тридцати можно было увидеть маленький аккуратный домик, весь утопавший в зелени. Никитин знал не только этот дом, расположение его комнат, но и каждую мелочь в нем. Мария с дочерью жила в комнате на втором этаже. Еще двое соседей: муж с женой — пенсионеры. И машинист из депо. С каждым из них Никитин виделся по многу раз, беседовал и постепенно убеждался, что к делу об убийстве девушки ни соседи, ни вообще кто-либо в доме никакого отношения не имели.

Он вспомнил только что закончившийся разговор с Власовой. Эта настороженная, нахохлившаяся старуха произвела на него неприятное впечатление. Сдержанная во всем, что касалось ее и сына Петьки, старуха не утруждала себя в выборе выражении, если речь заходила о соседях, с особенным удовольствием подчеркивая их недостатки и пороки. Правда, надо было отдать должное этой пожилой женщине. Показания она давала не сбивчиво, толково. А что касается ее эмоций, то Никитин просто старался не обращать на них внимания. По дороге к автобусной остановке он припоминал наиболее существенное из того, что говорила Власова о Зинаиде.

Встречи с сомнительными парнями. Гулянки чуть ли не до утра. И, видимо, не за свой счет. Перепродажа дефицитных вещей…

Собственно, его интересовала не столько сама Власова, сколько ее сын. В отличие от матери, Петька говорил о Зине только хорошее и даже пару раз огрызнулся, когда мать, не жалея черных красок, с особенным удовольствием, как показалось Никитину, стала наговаривать на Зину. Видимо, Петр хорошо знал не только Зину, но и тех, с кем она дружила.

«Кто они? Что из себя представляют? А впрочем, скорее всего такие же, как и она, любители легкой жизни».

Однако Никитин чувствовал, что поиски разгадок, поиски ответов на эти вопросы почему-то не доставляли ему на этот раз внутреннего удовлетворения. Слишком обычным, ординарным казалось ему происшедшее в Заводском. Ни особых хитросплетении, ни особых ходов и головоломок. Время и только время требовалось для разматывания этого, как ему представлялось, не слишком запутанного клубка.

А он, как назло, именно сейчас нуждался в такой работе, которая бы поглотила его целиком, не оставляя времени для тягостных дум, неотступно преследовавших его. В голове с утра до вечера билась одна и та же мысль: «Правильно ли поступил, уговорив наконец жену согласиться на операцию?». Она болела давно и серьезно. Даже те из врачей, кто долго и упорно отстаивал идею консервативного лечения, начали прозрачно намекать ему, что радикально помочь больной сможет только операция. Он поражался мужеству Наташи, которая еще находила в себе силы не только бороться с жесточайшими приступами, но делала все, чтобы не изменить привычного уклада их жизни.

Никитин взглянул на часы. Недовольно поморщился. В этом поселке еще автобусы ходят с пятое на десятое. Какой же он глупец, что не дождался машины и решил добираться до города электричкой! У профессора должен быть через два с половиной часа. Хоть шар земной тресни пополам, он должен быть у профессора.

Конечно же, он очень признателен Воронцову. Молодец все-таки Федор Степанович! Устроить консультацию у такого светила — это совсем не просто.

* * *

В электричке Никитин почувствовал, как он измотался за день. Мысли перескакивали с одного на другое. Но одна мысль назойливо сверлила мозг, ни на минуту не оставляла в покое: «Ну, состоится консультация… Ну, даже пойдет жена на операцию. Но кто может поручиться за благополучный исход?»

Прогнал мысль прочь. Постарался думать о другом.

«А может быть, Воронцов прав? Упрямый же, чертяка!» «Я полагаю, что жертва не связана с ограблением сберкассы». «Я полагаю», — иронически усмехнулся Никитин, вспоминая особую манеру Воронцова находить какие-то сухие, казенные слова. И вообще во всей его чопорной фигуре, в худощавом лице, на котором, казалось, раз и навсегда застыло одно и то же выражение невозмутимости, было что-то от сдержанности, граничившей с сухостью. Но Никитин знал, что эта педантичность носит лишь внешний характер. В душе же человек этот добр и отзывчив. И, может быть, как раз поэтому Никитину доставляло иногда удовольствие посмеяться над манерами своего коллеги. «Я полагаю…» Полагать легче всего. Особенно, когда фактов нет.

Правда, и у него, Никитина, доказательств в пользу своей версии не было. Но