Полководец князь Воротынский - Владимир Георгиевич Нестеренко

Стены кремлевские в Серпухове надежные. Еще Владимир Андреевич Храбрый, двоюродный брат великого князя московского Дмитрия Донского, всерьез взялся за укрепление и обустройство пограничного града, вставшего на пути татарских изгонов из Золотой Орды. И не чаяли в те глухие годы ига, каким надежным форпостом станет маленькая крепость на левом берегу Нары недалеко от впадения ее в Оку, как усилится и окрепнет под надежной рукой князя Владимира. Бивал он и не раз ордынцев на переправе через Оку, что ниже впадения Нары. Полки Тохтамыша, севшего на золотоордынский престол после Мамая и разорения Москвы были биты князем, обращены в бегство. Выдержал град в начале следующего века осаду свирепого хана Едигея, а еще спустя два года литовской рати князя Свидригайло.

Героическое прошлое серпуховцев зиждилось на великих именах. Сначала по воле митрополита Алексея был заложен форпост-монастырь Владычный с каменным собором, а затем игумен Сергий Радонежский основал Высоцкий монастырь на крутолобом берегу Нары, откуда как на ладони видна переправа через Оку и правобережье до синей дали, и сама крепость с посадом, и первый заречный монастырь. Государь Иоанн предавал большое значение пограничному граду в центре Окской береговой линии укрепления, на месте деревянного построил каменный, непреступный кремль с пятью башнями и тремя полубашнями. Защищенность позволила развивать не только торговлю, но добывать и плавить железную руду, ковать оружие, сохи и другой инвентарь для земледелия. И теперь Серпухов все больше становится опорным центром берегового войска, и Коломна, не злобясь, уступает сему граду первенство в обороне.

Не только огнем осеннего цветения, привычного для людского глаза, полыхала земля московская: иные зарницы вспыхивали от гнева самодержца, гасимые льющейся кровью братьев ближних. За смерть царицы Анастасии, ядом загубленную, за измену государю жизнями платили вельможи, умирая в тяжких муках. И никто не ведал на Святой Руси, что пережила она самые счастливые годы своей истории со дня женитьбы Иоанна, самые отрадные и обнадеживающие на счастье и повторятся ли они в будущем? Летописные своды тех тринадцати лет, свидетельства иностранцев воздавали хвалу молодому монарху его мудрости и усердию в делах, любовью к своему народу и Отчизне.

«Сей монарх затмил предшественников своим могуществом, своими победами над врагами, – доносили иностранные послы своим государям, – и после взятия Казани, Астрахани и теперь при захвате Нарвы, Дерпта и разгрома Ливонского ордена нет края восхищению добродетелью его, преданности ему народа, взаимной любви и крепости в вере своей».

Куда бы шагнула Русь, двигаясь в любви и спокойствии, каких бы вершин достигла в своем стремлении жить праведно, жить богато, могучей рукой покоряя врагов своих! А враги не дремали, наблюдая, как развернулся в своем княжестве Иоанн, страшились могущества Руси и стремились нарушить душевное спокойствие счастливого и успешного государя, на этой почве посеять рознь во дворе и в государстве, ослабить его могущество. Наблюдатели из Ватикана, Литовского великого княжества, Польши, Швеции, «Священной Римской империи» видели, что успехи внутренних реформ, военные победы, которые народ приписывал возмужавшему и властному государю, вознесли его высоко, и он стал тяготиться влиятельной Избранной радой, ключевой фигурой которой являлся выдающийся государственный деятель Алексей Адашев. К несчастью, мнения Адашева и Иоанна о ведении Ливонской войны разошлись, что послужило поводом к разрыву с Избранной радой и опалы Адашева. Но еще не решался царь к крутым мерам, и враги бросили на чашу весов жизнь любимого человека. Внезапная смерть царицы Анастасии от яда явилась последней каплей в ведении царем взвешенной внутренней и внешней политики с опорой на раду. Она была упразднена. Всегда подозрительный к своим вельможам, видящий в их действиях измену, но сдерживаемый от расправы над ними горячо любимой царицей, Иоанн лишился душевного спокойствия, стал чуток к наветам злоязычным на своих соратников, мужей государственных и ответственных. Первыми пали окольничий искусный дипломат и государственный устроитель Алексей Адашев, протопоп Сильвестр – бывший духовный отец царя, а за ним и их ближнее и дальнее окружение.

Князь Воротынский, будучи тоже у дел государственных, думцем и воеводой, более всего склонялся к разумным действиям Алексея Адашева в усилении власти молодого государя, стоял за укрепление южных границ от татарских диких набегов и менее ратовал за войну с Ливонией, как и окольничий. Его мнение, высказанное осторожно в кругу своих единомышленников, просочилось, как сквозь речной песок, к государю. К счастью, на сей раз на кромольные слухи Иоанн не обратил внимания. Сановитость Воротынского, слава большого воеводы и другие заслуги, за что царь ввел новый почетный титул «царский слуга» и удостоил его первого, пока защищали князя от наветов. К тому же он по роду своих обязанностей не был вхож в круг Алексея Адашева. Годы были тревожные, Воротынский постоянно находился на Окском рубеже, успешно отражал татарские набеги. И первые казни обошли воеводу. Но они не затихали, молодой государь продолжал избивать свое ближнее окружение, искореняя измену. Вести о кровавых расправах московских над его соратниками выводили Воротынского из душевного равновесия.

– Кровь льется в Москве! – доносил ему верный слуга боярин Никита. – Нет больше окольничего Данилы Адашева, умерщвлен прямо во храме за дерзость государю в защите чести своей князь Михайло Репнин, убиты князья Кашины и Курлятев. Самолично зарезал государь князя Дмитрия Оболенского-Овчинина на трапезе от подметного слова своего нового фаворита молодого Федьки Басманова. Слышно, государь в гневе на князя Вишневецкого. Атаман собирался воевать Азов, государь же Полоцк и призвал казаков князя под свою руку. Вишневецкий осерчал, да и оставил Хортицкую крепость… – боярин трепетал перед Воротынским. Князь в сердцах вскочил с лавки при последних словах Никиты. Огляделся, нет ли кого в кремлевских палатах. Пусто.

– Ах ты, волчья сыть! – побледнел лицом Михаил Иванович, затряс густой окладистой бородой не в силах слышать такую весть, – ты говори, да не заговаривайся. За такие слова голову не сносить!

– Вот те крест, батюшка наш, князь-воевода, слуга царев верный, – упал на колени преданный Никита. – Я ли был вором когда, я ли не служил животом с самой юности князьям Воротынским? Сказывают, государь зело гневается на беглого князя.

– Встань, Никита, да расскажи толком, чтоб ни одна сорока не слышала, что в палатах царских творится?

– Я бы рад, князь, да боюсь, не поспею. За мной сотник царев следом шел. От Лопасни. Только я хоронился от него, не узрел он меня в дороге. Слышишь грохот его кибитки и шаги могучие на крыльце – он!

Двери широко распахнулись, и в княжеские палаты вошел грозный