Юнга со шхуны «каштан». - Виктория Крафт

жизнь. Третья — когда уже женюсь. Я отвечаю: дела нормально, жизнь идёт, жениться не собираюсь. Они кивают, вздыхают и опять здороваются, когда я возвращаюсь. Ну, нормально. Ритуал такой. Три бабушки — как три сестры судьбы, только вместо нити — семечки и разговоры про погоду. Я не навязываюсь. Здороваюсь, и хватит.

Природа у нас — море, сопки, тайга. Воздух солёный, ветер свежий. Летом — бухты, пляжи, шашлыки. Зимой — лёд, но не такой, как в Сибири, а мокрый, слякотный, с ветром, который продувает до самых костей. Но я люблю. Родина. Тем более что роднее у меня ничего и не осталось. Только эта земля, это море и эта квартира с вечно капающим краном.

Погода в тот день была... обычная для сентября. Ветер, дождь, туман. Я торопился в порт — судно должно было отойти через пару часов, а я ещё не забрал документы и не попрощался с сыном. Ну, как попрощался — хотя бы позвонил. Настроение было дёрганое: в порту сорвали поставку запчастей, капитан орал, кок опять сжёг кашу. А я ещё и поскользнулся на мокром асфальте, чуть не растянулся прямо у ларька с шаурмой. Потом побежал через дорогу, потому что светофор мигал жёлтым, а мне казалось, что успею. Выскочил на пешеходный переход, как дурак, не глядя по сторонам. И тут — свет фар, визг тормозов, удар.

Дальше — вспышка. Тишина. И темнота.

А когда я очнулся — потолок был не мой. И комната была не моя. И вообще всё было не моё.

Глава 2.

Очнулся я не от крика чаек и не от запаха моря. Очнулся от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо и орал в ухо:

— Эй! Эй, Юнга! Подъём, у нас там палуба не драена, а ты валяешься, как мешок с балластом! А ну встал, пока боцман не увидел!

Я открыл глаза. Надо мной был потолок. Деревянный. С балками. И он плавно покачивался. Не так, как у меня в квартире после трёх бутылок пива, а по-настоящему, по-морскому. Я прислушался: где-то наверху хлопал парус, скрипели снасти, и волны били в борт. Пахло смолой, солью и старым деревом. И ещё — мокрыми канатами. Этот запах я ни с чем не перепутаю.

— Какая шхуна? — прохрипел я, пытаясь сфокусировать взгляд на лице парня, который надо мной нависал.

— «Каштан». Шхуна «Каштан». Ты чего, башкой ударился? Мы ж вчера из порта вышли. Или ты уже забыл, как тебя на борт принимали?

Я сел. Голова закружилась, но не от качки, а от того, что я вдруг понял: я не знаю этого парня. Не знаю эту каюту. Не знаю эту шхуну. И вообще — я не помню, как сюда попал. Последнее, что я помнил, — свет фар, визг тормозов и удар. А тут — какая-то шхуна «Каштан», и парень с лицом, как у молодого матроса, который уже три дня не спал и драил палубу до дыр.

— Слушай, — сказал я, ощупывая голову, — а ты кто?

Парень отшатнулся, как будто я спросил его, не хочет ли он прогуляться за борт.

— Я — Клим. Твой напарник. Ты — Александр Горюнов, юнга. А если точнее — младший юнга, потому что я старший. И если ты сейчас скажешь, что забыл и это, я тебя прямо здесь огрею багром и спишу на контузию.

Я потрогал затылок. Шишка бала. И немаленькая. Но не это меня беспокоило. Меня беспокоило, что я, Александр Горюнов, судовой механик из Владивостока, тридцать восемь лет, двадцать лет стажа, лежу в каюте шхуны «Каштан» и, судя по всему, теперь числюсь юнгой. Младшим. Юнгой. Младшим юнгой. И, судя по рукам, которые я наконец разглядел, — мне теперь шестнадцать. Шестнадцать лет! Руки тонкие, плечи узкие, голос, кажется, ещё ломается. Тело — подростка, а внутри — мужик с седыми висками и стажем работы в машинном отделении.

И тут в голове всплыли обрывки чужой памяти. Ну, как чужой — теперь уже моей. Пацан, в теле которого я очутился, тоже был Александр Горюнов. Сашка. Шестнадцать лет. Родился в глухой деревне где-то в предгорьях. С детства слушал рассказы заезжих моряков, смотрел на старые карты, которые висели в деревенской таверне, и мечтал о море. Мечтал так сильно, что в шестнадцать собрал узелок, вышел из дома на рассвете, пока мать спала, и пошёл по тракту в город. Шёл три дня. Ночевал под открытым небом, жрал краюху хлеба, запивал водой из ручьёв. Пришёл в портовый город, худой, голодный, но счастливый, и сразу — в порт. Там увидел шхуну «Каштан», подошёл к капитану и сказал: «Возьмите юнгой. Я всё умею. Ну, почти всё. Научусь». Капитан посмотрел на него, усмехнулся в усы, но взял. Так Сашка Горюнов стал юнгой. Младшим. А уже на борту, от усталости, от качки и от того, что три дня почти не ел, — хлопнулся в обморок и упал неудачно, стукнулся затылком. И вот тут-то я и очнулся. В его теле. В его жизни. В его мечте.

Я поднял руку, повертел перед лицом. Потом посмотрел на свои ноги. Потом на Клима. Потом снова на руки. Отлично. Просто замечательно. Я не просто попал в другой мир. Я попал в него в теле шестнадцатилетнего пацана, который сбежал из дома ради моря, нанялся юнгой на парусную шхуну со смешным названием «Каштан» и теперь лежит в каюте с шишкой на затылке. А я, мужик с двадцатилетним стажем, теперь должен делать вид, что я — это он.

— А почему я юнга? — спросил я, хотя уже догадывался, что ответ мне не понравится.

Клим уставился на меня, как на дурака:

— Ты сам пришёл. В порту. Подошёл к капитану, сказал, что море любишь и готов работать за еду. Капитан посмотрел на тебя, на твои руки, вздохнул и взял. А ты через час, как на борт поднялся, — хлоп, и готов. Боцман сказал: раз такой хлипкий, будешь юнгой. А я — твой наставник. Так что вставай, и пошли. Палуба сама себя не выдраит.

— А что с палубой? — спросил я, потому что привычка работать взяла своё, даже если теперь я официально не механик, а младший юнга.

— А вот это уже разговор, — оживился Клим. — Пойдём, покажу. Только не падай. А то у нас качка, а ты