Юнга со шхуны «каштан». - Виктория Крафт

Я встал, держась за переборку. Каюта была тесная, но жилая. Койка, рундук, маленький стол, керосиновая лампа на переборке. Иллюминатор круглый, с латунной рамой. За ним — серое небо и море. И чайки. Обычные чайки. Они орали, как и положено чайкам, — громко, противно и без всякого уважения к тем, кто в море. В общем, как в любом порту.

Мы вышли из каюты в узкий коридор, а оттуда — на палубу. Ветер встретил меня сразу: солёный, холодный, с запахом мокрого дерева и смолы. Палуба была деревянная, выскобленная, но уже успевшая намокнуть под утренней моросью. Клим шёл впереди, широко расставляя ноги, как ходят все, кто родился на палубе, а не на суше. Я шёл за ним, стараясь не поскользнуться и не показать, что меня всё ещё мутит. Но тело было молодым, лёгким, и качка переносилась легче, чем я ожидал.

И тут я поймал себя на мысли, что я, кажется, знаю, куда смотреть. Нет, не потому, что я моряк. А потому, что пацан, в теле которого я теперь жил, тоже кое-что знал. В его памяти, как старые потёртые картинки, всплывали обрывки: он в деревенской таверне, слушает моряка, который рассказывает про паруса. Он сидит на берегу и чертит палкой на песке схему: вот мачта, вот рея, вот ванты. Он ночью при свече читает какую-то потрёпанную книжку про устройство парусных судов, которую выменял у бродячего торговца за три куска вяленого мяса. Сашка, оказывается, не просто мечтал о море. Он готовился. Изучал, как называются снасти, как ставят паруса, как вяжут узлы. Понимал, конечно, далеко не всё, но базу знал.

И у меня, взрослого Александра Горюнова из нашего мира, тоже были эти знания. В юности я увлекался историей парусного флота. Читал книжки, смотрел фильмы, даже модели собирал. Знал, как называются снасти, как ставят паруса, как вяжут узлы. Тогда это было просто хобби, а теперь — спасательный круг. Потому что, когда Клим начал мне объяснять про грот-мачту, про ванты, про бак и ют, я не просто слушал. Я вспоминал. Сразу с двух сторон: и свою старую память, и Сашкину. И от этого становилось чуть легче. Как будто у меня в голове была инструкция, которую я знал всегда, но почему-то забыл. А теперь она снова всплывала.

— Значит так, — начал Клим, останавливаясь у мачты. — Это грот-мачта. Это — ванты. Это — бак. Это — ют. Вон там — штурвал. Там — капитанская каюта. Туда тебе соваться не надо. Боцман живёт в кубрике вместе с матросами. Мы, юнги, спим в каюте, где ты очнулся. Харчимся вместе со всеми. Работа наша — палуба, снасти, паруса. Сначала — драишь палубу. Потом учишься вязать узлы. Потом — на ванты. Но это не сегодня. Сегодня у тебя простое задание: взять ведро, щётку и отдраить палубу от носа до кормы. Боцман придёт — проверит. Если найдёт хоть пятнышко — будешь драить заново. И не вздумай спорить. Боцман у нас — зверь. Но справедливый. Если не лениться — не тронет. А если лениться — мало не покажется.

Я кивнул. Ведро, щётка, палуба. Знакомо. На «Палладе» меня тоже заставляли драить палубу. Мокро, холодно, и спина к вечеру отваливается. Зато потом привыкаешь.

Клим выдал мне ведро, щётку с длинной ручкой и какую-то тряпку, больше похожую на старую простыню. Я закатал рукава, набрал воды из бочки, которая стояла у фальшборта, и принялся за работу. Палуба была мокрая, скользкая, и щётка елозила по ней, как пьяный матрос. Но я не сдавался. Драил, как учили: от носа к корме, широкими движениями, не пропуская углов. Клим пару раз проходил мимо, смотрел, хмыкал и шёл дальше. Видимо, проверял, не сбегу ли я.

Сбегать мне было некуда. Вокруг — море. Серое, холодное, бескрайнее. Волны били в борт, паруса хлопали, ветер свистел в снастях. И где-то там, за горизонтом, была земля. А на земле — порт, из которого мы вышли. А в порту — таверна, люди, жизнь. А у меня — новая жизнь, новое тело и новая работа. И, судя по всему, никакого обратного билета.

Через час я закончил. Палуба блестела так, что на неё было больно смотреть. Клим пришёл, походил, поцокал языком, как старая дева на рынке, и кивнул:

— Нормально. Для первого раза. Боцман, может, и не убьёт. Но лучше переделай вон тот участок у мачты. Видишь, разводы остались. Боцман такие вещи за километр видит.

Я переделал. Потом ещё раз прошёлся по всей палубе. Потом выжал тряпку, вылил грязную воду за борт и только после этого выдохнул. Спина ныла, руки дрожали, но внутри было спокойно. Работа — она и в другом мире работа. И это, пожалуй, единственное, что держало меня в здравом уме. Всё остальное — шхуна, новое тело — было слишком странным, чтобы о нём думать.

К вечеру я уже знал, где лежат запасные канаты, как называется штука, которой поднимают парус, и почему юнгам нельзя ходить по левому борту, когда боцман на палубе. Клим оказался не таким уж вредным, просто говорил быстро и ругался через слово. Но, как выяснилось, это у моряков не от злости, а для связки слов.

За ужином в кубрике я впервые увидел команду. Четверо матросов, боцман, повар, капитан. Все разные, но одинаково продубленные ветром и солью. Капитан — пожилой, с седыми усами и взглядом, который, кажется, видел дно океана. Боцман — здоровенный, как шкаф, с руками, на которых шрамы, как на старой палубе. Матросы — кто молодой, кто постарше, но все смотрят на меня с лёгким прищуром: мол, ну-ну, посмотрим, что из тебя выйдет, юнга.

Я молчал, ел кашу и думал о том, что у меня впереди — не просто новая жизнь, а целое приключение. И, судя по тому, как скрипит шхуна и как переглядываются матросы, приключение это будет долгим. Ну и пусть. Я, Александр Горюнов, моряк, механик, а теперь ещё и юнга, как-нибудь справлюсь. Не впервой.

А завтра, наверное, будут учить вязать узлы. Ну, или опять палубу драить. Или и то, и другое. Посмотрим.

Глава 3.

К вечеру первого дня я уже знал, где лежат запасные канаты, как называется штука, которой поднимают парус, и почему юнгам нельзя ходить по левому борту, когда боцман на палубе. Клим оказался не таким уж