Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

— Приказано никого из посторонних не пускать на остров, — пробурчал секретарь, изнывая от жары и пота. Испарина выступила на лбу и шее крупными каплями, растекающимися широкими струйками по всему телу, по тёмному пиджаку поплыли огромные пятна. Фрол смотрел на Горбунова и улыбался. Именно сейчас Григорий Алексеевич казался ему настоящим вредителем, но больше всего Фрола занимал вопрос, неужели, кроме него, никто не видит в этом человеке врага? В свите товарища Перепелицына есть начальник местной милиции, уполномоченный местного ОГПУ, представитель крайисполкома, и все они должны знать врага в лицо, но ни у одного из них не зашевелилась партийная совесть. Ни у одного. Все держатся за свои портфели, словно кто-то их хочет у них отнять. Мёртвой хваткой вцепились, трактором не оторвать. А этот, Горбунов, стоит, прикидывается, будто и правда переживает.

— Григорий Алексеевич, я не могу взять вас на катер, — внутренне торжествуя, сказал Панин. Горбунов пристально смотрел на него, но ничего не видел, словно всматривался в пустоту. Григорий Алексеевич не мог понять, почему его не пускают на остров, ведь у него имеется разрешение самого товарища Долгих. Фрол, предчувствуя вопрос, сказал скороговоркой: — Я знаю, что у вас есть письмо от товарища Долгих, а нам нужен мандат! Придётся вам дождаться меня, Григорий Алексеевич! На данный момент в Александрово нет другого транспорта, кроме катера.

Горбунов заскрипел зубами, настолько громко, что окружающие передёрнулись. Фрол мотнул головой, отгоняя неприятные воспоминания, ведь он так же скрипит зубами в безвыходном положении.

— Правоторов, на катер! — скомандовал Панин и бегом поднялся по трапу. Товарищ Перепелицын охнул и принялся тереть лоб. Ему заливало глаза обильным потом.

Николай только того и ждал. Услышав команду, он ощерил рот и рванул катер с места, создав шумную волну, которая выплеснулась на берег, смыв в реку истоптанный песок. Люди, стоявшие у пристани, опасливо поджали ноги. Одна волна замахнулась на ботинки Горбунова, швырнув на сияющую черноту горсть мокрого песка вперемешку с глиной. Второй волной обдало белые брюки. Мокрый и униженный Горбунов выглядел жалко, но держался с достоинством. Он молча пошёл к берегу, шатаясь как пьяный и время от времени проваливаясь в зыбучий песок. Все знали, что тропинка, ведущая к обрыву, крутая и песчаная и в любой момент может осыпаться.

* * *

Катер весело бежал по волнам, сопровождаемый беспокойным птичьим граем. Фрол вспоминал ссутулившуюся спину Горбунова и довольно улыбался: всё-таки поставил на место надменного моряка. Панин не боялся притеснений со стороны товарища Долгих, последствия будут зависеть от результатов проверки. Если проверка не подтвердит огульных обвинений, которыми щедро сыплет Колубаев, то и неприятностей не предвидится. Если же обвинения получат подтверждение, то неизвестно, чем вообще закончится служба уполномоченного Панина в органах ОГПУ. С одной стороны, хорошо, что недостатки будут выявлены и устранены, с другой — лучше себя не подставлять.

Фрол решил особо не суетиться на острове. Ссыльные переселенцы устроили забастовку, отказываясь устраиваться в спецпоселении, придётся заставить этих граждан работать. Их выслали из центра страны, чтобы те приучились к труду, а не в бирюльки играли. Привыкли лодырничать, но с советской властью шутки плохи. Она заставит работать последнего лентяя.

Приняв, как ему казалось, разумное решение, Панин успокоился. С тех пор как в жизни Фрола появилась приёмная дочь, он перестал думать о себе в единственном числе. Судьба девочки полностью зависела от его службы. И как она повернёт, эта служба, таким и будет детство, да и вся жизнь Светланки Паниной.

— Тебе сколько лет, Правоторов? — спросил Фрол, пытаясь отвлечься от грустных мыслей.

— Двадцать три.

Активист робко посмотрел на Фрола, словно боялся, что тот уничтожит его за молодость и неопытность.

— Двадцать три? — удивился Фрол. — А мне двадцать два. Мы с тобой почти вровень идём.

Панин слегка приврал; двадцать два ему будет только в сентябре, но уж очень хотелось быть взрослым.

— А меня все считают малолетним, — заулыбался Правоторов, польщённый вниманием. — Никто серьёзно не относится. Подай, принеси, отвези.

— Так у вас край серьёзный, — кивнул Фрол, — вон какие люди в обнимку с портфелями ходят. На всех смотрят косо, видно, боятся, что отнимут.

Панин взглянул на Правоторова и прикусил язык. Парень навострил уши в прямом смысле, они торчали из его головы, как два отдельных предмета, вытянутые и продолговатые. «Этот сдаст за любое лишнее слово, ему только слабинку почувствовать, сразу сожрёт. Нельзя с ним по-человечески!» — подумал Фрол и ощутил смертельную усталость. Он-то думал, что в этом суровом краю нет места подлости и измене, здесь, в тайге, счёт идёт по высокой планке, но, видно, ошибся. Здесь, как и везде. Подлость в любой местности одинакова, и уши у неё торчат, как у зайца на макушке.

— Правоторов, а у тебя есть портфель?

— Есть, товарищ уполномоченный, — покраснев, сознался активист, — только вы об этом никому не рассказывайте.

— Почему? Что в этом плохого? — засмеялся Панин.

— Засмеют! Как пить дать — засмеют. У нас на это дело большие мастера водятся, — обиженно поджал губы активист.

— Да ладно, Правоторов, не бойся, вот закончим переселение и заживёте тут, как на юге!

Фрол никогда не был на юге. Он вырос в деревне под Новосибирском, отец батрачил у соседа, справного мужика, часто помогал с посевом и уборкой урожая. Иногда брал на работы детей. Фролу нравился сосед, хороший мужчина, но у него рождались одни девочки, погодки. Сосед в одиночку не справлялся с большим хозяйством. От жены проку не было, сколько Фрол помнил, она всегда с животом ходила, почти каждый год рожала, без перерыва. Отец Фрола тоже не бедно жил, за хозяйством следил, всё у него ладилось, но часто не везло. То посевы градом побьёт, то урожай помёрзнет, но он не унывал, прирабатывал на стороне, то у соседа, то ещё у кого-нибудь.

Панины не бедствовали, жили не впроголодь, отец и семью содержал, и за куском хлеба к людям не бегал. После коллективизации богатого соседа увезли в ссылку, его дочек тоже куда-то сдали. Осталась одна жена, она в ту пору беременная была, но её выселили из дома, и она где-то пропала вместе с едва народившимся ребёнком. Фрол полностью поддерживал решение сельского схода о высылке богатого соседа. Ему не нравилось, что отец когда-то ходил у него в батраках.

Деревня побурлила, люди долго делили чужое имущество, а когда поделили, пошли одни беды. Неурожай из года в год, падёж скота, все постепенно нищали. Панины оголодали