Пост-Америка: как и почему меняются США - Максим Александрович Сучков

поселениях: „Да сотворит Господь подобное Новой Англии“. Ведь мы должны помнить, что будем подобны граду на холме. Взоры всех народов устремлены на нас, – наставлял Уинтроп своих спутников на пути в Новый Свет. – Поэтому, если мы предадим нашего Бога в деле, которое начали, тем самым лишив себя Его нынешней помощи нам, мы станем притчей во языцех и посмешищем всего мира. Мы откроем уста врагам хулить пути Божьи и всех, исповедующих имя Его. Мы опорочим многих достойных слуг Божьих и обратим их молитвы в проклятия против нас, пока нас не истребят из доброй земли, куда мы направляемся… И если сердца наши отвернутся, и мы перестанем повиноваться Ему, и соблазнимся, и начнем поклоняться другим богам, нашим удовольствиям и выгодам, и служить им; то предречено нам ныне – непременно погибнуть в той доброй земле, в которую направляемся через безбрежное море, чтобы владеть ею».

Сегодня из этой проповеди под названием «Модель христианского милосердия» (A Model of Christian Charity) даже большинство американцев знает лишь словосочетание «сияющий град на холме» – метафора Америки особенной, исключительной. Сам Уинтроп, как видно из приведенного отрывка, связывал американскую исключительность с понятием ответственности – перед собой, другими и перед Богом – и предупреждал о последствиях уклонения от этой ответственности и преступления «нового завета», который, в его представлении, пуритане заключили с Господом.

Сложно сказать, как и когда понимание исключительности как ответственности сменилось исключительностью как правом, ощущением, что не Америка должна миру, а мир должен Америке. Возможно, это случилось почти сразу, едва пуритане стали осваивать новую землю. Прожив в Америке четыре года, в письмах своему другу Натаниэлю Ричу, крупному британскому коммерсанту и политику того времени, тот же Джон Уинтроп писал, что население, достигшее к тому моменту уже 4000 поселенцев, «обеспечено всем необходимым», но это касалось только прибывших в Америку англичан. Коренные американцы, индейцы, уже начали испытывать серьезные трудности: еще до приезда группы Уинтропа, к началу 1620-х годов, столкновения с европейскими завоевателями и завезенные европейскими рыбаками и торговцами пушниной эпидемические заболевания существенно сократили численность прибрежных племен Новой Англии. Уинтроп воспринимал эту тенденцию как благословение небес: «Что касается туземцев, то они почти все умерли от оспы, поэтому Господь узаконил наши права на то, чем мы владеем»[118]. Подобная интерпретация божественной воли может показаться, мягко говоря, специфичной. Но она быстро проникла в сознание поселенцев и на протяжении последующих столетий будет определять отношения белых американцев сначала с коренными народами, потом с африканскими рабами, затем с некоторыми группами мигрантов, а потом всех американцев и с остальным миром.

С самого ее зарождения идея божественного провидения, предначертанной свыше судьбы Америки находилась в диалектической связи с идеей Америки как эксперимента – исторического, национального, политического, культурно-цивилизационного. Артур Шлезингер – младший называл эту диалектику «теорией противоборства двух концепций нации о смысле существования Америки» и связывал ее с циклами сменяемости приоритетов общественного или частного интереса: «Уравнение „общественное – частное“ и уравнение „эксперимент – судьба“ накладываются друг на друга скорее частично, чем полностью. Экспериментаторы, такие как оба Рузвельта, и верующие в судьбу, подобно Вильсону, были в равной мере преданы идее общественной целесообразности. Практики, люди типа Эйзенхауэра, и идеологи, подобные Рейгану, в равной мере были преданы идее частного интереса. Два уравнения взаимно переплетаются, образуя сложную ткань американской истории»[119].

Если идея эксперимента внушала Америке смелость и волю к социально-политическим новациям, идея божественного предначертания, выданной свыше «лицензии на исключительность» обеспечивала в глазах американцев легитимность всей политики Соединенных Штатов, возводила их в собственном представлении на моральный пьедестал по отношению к другим. Со временем это ощущение лишь укреплялось. Когда Америка стала уходить в отрыв по экономическим, военным и технологическим показателям, все это виделось дополнительным доказательством богоизбранности. Так идея исключительности постепенно отождествлялась с идеей превосходства – еще одна отличительная черта видения Америкой себя.

Российский международник Алексей Богатуров проницательно замечает, что в Америке уверенность в собственном превосходстве – идея универсальная, разделяемая гражданами вне зависимости от социального статуса, происхождения, уровня образования и идеологических воззрений[120]. На этой идее, по его мнению, строится американский патриотизм, «явление многослойное», но в итоге сводимое к убеждению, что Америка – самая прекрасная страна на свете, а все остальные страны ей просто завидуют. Оборотная сторона американского патриотизма, считает Богатуров, – «искренняя, временами слепая и пугающая убежденность в том, что предназначение Соединенных Штатов – не только „служить примером миру“, но и действенно „помогать“ ему прий-ти в соответствие с американскими представлениями о добре и зле». Сами же эти представления отражают «превосходство американского опыта и успех благоденствующего общества США», а поэтому (должны быть) хороши для всех. Это квинтэссенция миссионерской составляющей американской идентичности. Нередко такое «миссионерствование» осуществлялось посредством силового сценария и насильственного насаждения американских идеалов. Но по большей части – через культивирование определенного набора ценностей и норм, учреждение институтов и установление контроля над глобальной повесткой. Даже когда во внешней политике это «миссионерствование» переводится в спящий режим, как это происходит при Трампе, набор самих представлений не меняется, как и вера в них: «У Америки может быть много проблем, но у других все еще хуже».

Анатоль Ливен, британский историк и политолог, многие годы живущий в США, видит явление американского мессианства несколько иначе[121], считая, что оно питается «религиозной энергией» и «несет в себе выражение национализма». Именно гражданский национализм, а не патриотизм, убежден Ливен, является ключевой составляющей американской идентичности: патриотизм берет начало «в любви к прошлому нации», национализм же проистекает из «надежды на будущее нации, ее особое величие». Он связан с приверженностью универсалистским (применимым ко всем гражданам) идеям, основанным на почитании демократических институтов, конституции, индивидуализма и верховенства закона. Некоторые исследователи видят в такой ориентации на будущее исторические корни: дескать, у прибывающих в Америку иммигрантов не было (и нет) единой национальной истории, их объединяла (и продолжает объединять) лишь общность материальной жизни. Само по себе это недостаточное основание для «спайки» прочного государства. По этой причине идейные и, если угодно, духовные узы, объединяющие американскую нацию, ориентированы на представления о будущем, постоянное проецирование себя в это будущее и веру в то, что именно там и откроется «истинная суть и предназначение Америки»[122].

В Европе отношение к американской исключительности всегда было неоднозначным. Первый канцлер Германской империи Отто фон Бисмарк как-то издевательски заметил: «У Бога есть особенное провидение для идиотов, пьяниц и Соединенных Штатов Америки». Но вообще образ Америки как райской земли сложился в Европе еще до появления нового континента