Пост-Америка: как и почему меняются США - Максим Александрович Сучков

ставшую всемирным бестселлером[143]. «Американская мечта, – писал Адамс, – это мечта о стране, в которой жизнь должна быть лучше, богаче и полнее для всех, с возможностями для каждого в соответствии со способностями или достижениями».

Выбор Адамсом понятия «мечта» (а не, например, «национальная идея», «видение» или «кредо») для обозначения «идейного комплекса общенационального идентификационного мифа» примечателен. Отечественный американист Эдуард Баталов проницательно заметил, что «любая мечта, особенно мечта о счастье, с которой олицетворялась Америка, – в своем индивидуализированном проявлении интимна и уникальна, каждый толкует ее по-своему; мечта – синоним неограниченной, абсолютной свободы, нет ничего свободнее мечты; наконец, мечта обращена в будущее. Она являет собой мысленный проект искомого, но пока еще не существующего – здесь и теперь – бытия»[144].

Все эти характеристики довольно точно отражают триаду характера американцев: индивидуализм, свободолюбие, устремленность в будущее. Последняя черта, возможно, главная, потому как именно она определяет живучесть мечты – или мифа о ней. «[Американцу] тесно в настоящем и интересно представлять себя в будущем. Он устремлен в иные миры. Американская мечта – это мечта растущего подростка, чувствующего в себе огромный жизненный потенциал и вместе с тем не имеющего четких, конкретных представлений о том, как им распорядиться», – заключает Баталов[145].

Адамс сокрушался, что американская мечта утратила свое главное назначение – она перестала мотивировать людей: сами американцы в отношении этой идеи «устали и стали недоверчивыми», а европейцам было непросто «адекватно ее интерпретировать». Причиной этого историк видел одержимость сограждан потреблением, их увлечение «расширением материальной основы существования», которое стало благом само по себе и заменило собой «моральные добродетели». Вместе с тем он верил, что свой созидательный потенциал американская мечта не утратила: «Это не просто мечта об автомобилях и высоких зарплатах, а мечта об общественном порядке, в котором каждый мужчина и каждая женщина смогут достичь самого полного роста, к которому они врожденно способны, и будут признаны другими такими, какие они есть, независимо от случайных обстоятельств рождения или положения»[146].

Таким образом, спасение Америки Адамс видел в возрождении идейной составляющей мечты, а не в погоне за материальными благами – легко говорить, когда ты миллионер на пенсии и можешь себе позволить думать о вечном, в то время как половина страны нищенствует. Впрочем, в главном с Адамсом соглашались и историки более позднего периода: «[Американский] экономический строй оказался не в состоянии выдержать той экспансии, к которой стремились воротилы крупного бизнеса. Период расцвета не мог длиться вечно… Порочная система, основанная на безграничном потреблении, не выдержала и начала разваливаться на глазах»[147].

И все же возрождение Америки началось именно с реанимации экономики страны, частью чего стали масштабные программы господдержки рабочих, социальной мобильности и стимуляции все того же потребления. Помогла и Вторая мировая война, ставшая мощным фактором развития американской экономики. Все это создавало задел для сытых 1950-х, когда многие опять уверовали в живительную силу американской мечты.

В 1960-х годах на фоне противостояния с СССР президент США Линдон Джонсон предложил идею построения в Америке «Великого общества» (The Great Society), предполагавшую борьбу с бедностью и разными формами дискриминации. «Великое общество» Джонсона стала новой попыткой сопряжения материальной и идейной основ американской мечты. Кроме того, оно открывало эту мечту для небелых, женщин и других «менее привилегированных» групп американцев.

Для чернокожих, часть из которых долгое время оставались рабами, а часть формально свободными, но пораженными в правах, идею американской мечты публично сформулировал в 1963 году Мартин Лютер Кинг. В своем «Письме из Бирмингемской тюрьмы» он уподобил движение за гражданские права возвращению к «великим колодцам демократии, которые были глубоко вырыты отцами-основателями, сформулировавшими Конституцию и Декларацию независимости»[148]. Вообще движение за гражданские права возвращало веру большой части ранее оторванных от американской мечты граждан в идеалы ветхозаветной Америки, создавало у них чувство сопричастности к истории своей страны в качестве ее творцов – подобного чувства на предыдущих этапах они не испытывали. Американская мечта, таким образом, получила новый импульс к своему существованию через возвращение веры в «Америку идейную».

«Америка материальная», однако, никуда не делась. К 1970-м стало понятно, что ключевой ингредиент американской мечты непосредственно связан с возможностью достижения успеха[149]. Американский социолог Уильям Джеймс по этому поводу замечал, что поклонение «порочной богине по имени Успех» является «национальной болезнью Америки». Для одних, как для Мартина Лютера Кинга и других деятелей движения за гражданские права, успех ассоциировался с возможностью отстоять свои права в духе заветов отцов-основателей. Для других понятие успеха отождествлялось с возможностью обогащения. Но даже здесь материальная составляющая не была лишена идейного сопровождения.

Желание стать богатым не является в Америке чем-то постыдным. Один из зачинателей либеральной рыночной экономики шотландец Адам Смит прямо говорит о том, что стремление разбогатеть «возбуждает и поддерживает в постоянном движении человеческое трудолюбие». Немецкий социолог Макс Вебер в своей работе «Протестантская этика и дух капитализма» убедительно доказывал, что понимание протестантами своих мирских обязанностей как религиозного долга сформировало специфическую систему ценностей, где религиозное отношение к труду было способом доказать свою избранность. Эти ценности – добросовестная и упорная работа, ориентир на успех в профессии, бережливость и нерасточительность – формировали определенный тип экономических отношений. Обогащение не было самоцелью, но рациональное отношение к ведению хозяйства сперва способствовало накоплению капитала, а потом стало направляющей мотивацией. Так идея обогащения трансформировалась в культ накопления вещей и личных достижений, а потребление (консьюмеризм) стало стержневой основой культуры общества. В крайних, «антигуманных» формах это явление стали обозначать метафорой «крысиные бега» (rat race)[150].

Этот образ акцентирует в формуле успеха идею соревновательности: чтобы быть по-настоящему успешным, мало просто упорно работать, нужно уметь быть изворотливым, а если того требуют обстоятельства, то и беспощадным. Эта же философия стимулирует прикладное отношение к жизни и окружающим: дружба, забота о близких и романтические отношения требуют эмоциональных инвестиций, а эти ресурсы нужнее (опять же, полезнее) для борьбы за успех. Атмосфера общества потребления также делает людей завистливыми и в итоге тянет за собой развитие нарциссизма и солипсизма – фокус внимания с социальных перемен переключается на увлечение собой. Корреспондент советского Агентства печати «Новости» (АПН) Геннадий Герасимов, многие годы проработавший в США, в одной из известных работ позднесоветского периода, посвященных критике американского общества потребления[151], делится важным наблюдением: «Для должного противостояния внешней мишуре нужна большая внутренняя культура. Однако „общество потребления“ заботится о том, чтобы не дать большинству ни времени, ни возможности, ни стимула приобщиться к подлинным культурным ценностям, накопленным человечеством. Оно как бы