Пост-Америка: как и почему меняются США - Максим Александрович Сучков

в Европе, все, чего Кревкёр в ней тогда не находил: аристократию составили наследники богатых семей, стоявших у истоков нации, и крупные промышленники, которым Америка обязана своим развитием; невидимая власть сегодня ассоциируется с феноменом «глубинного государства»; растущий разрыв между богатыми и бедными – один из острых социально-политических вопросов современной Америки. Но в действительности зачатки всего этого уже были в той Америке, которую Кревкёр наблюдал изнутри.

Большое, как известно, видится на расстоянии: в 1963 году другой французский историк, Фернан Бродель, описывал устройство ранней Америки иначе[180]. Изучив выступления и письма отцов-основателей, он пришел к мысли, что «уже при рождении Америки существовали богачи, которых их богатство, пусть даже умеренное, ставило во главе других», а Декларация независимости гарантировала не столько равенство перед законом, сколько защиту благосостояния и социальных привилегий ее авторов – «этих собственников, этих деловых людей, этих плантаторов, спекулянтов и финансистов, этих „аристократов“»[181].

Например, владелец крупных плантаций, кандидат в президенты США от федералистской партии на выборах 1796 года Чарльз Пинкни считал, что президентом страны может быть только тот, кто имеет состояние не меньше 100 тыс. долл.[182] Дочь другого крупного предпринимателя и государственного деятеля, Томаса Хатчинсона, Пегги, называла простой народ «грязной толпой» (dirty mob). Александр Гамильтон, один из отцов-основателей и первый министр финансов Америки, в своих сочинениях писал о необходимости положить конец «наглости демократии». Пожалуй, наиболее откровенно высказывался другой отец-основатель, соавтор американской Конституции Говернер Моррис: «Толпа начинает думать и размышлять. Бедные рептилии! Они мирно греются на солнце, но тут же способны укусить… Джентри[183] начинает их опасаться».

Как с этим справляться, советовал ранний историк Америки, автор «Истории Нью-Гэмпшира» Джереми Белнап. В письме своему другу он писал: «Будьте верны тому принципу, что правительство происходит из народа, но заставьте народ думать, что он не способен самостоятельно собой управлять».

Фернан Бродель заключает, что зарождавшийся на таком восприятии порядок под вывеской свободы и равенства был в действительности «порядком зарождавшегося капитализма», где власть и ответственность изначально принадлежали богатым, а Конституция стала «механизмом просчитанных противовесов»[184]. Ликвидировать привилегии никто не собирался – даже если кто-то на это надеялся, – но всем гражданам была предоставлена возможность «выбрать для себя путь приобретения привилегий – т. е. возможность заработать деньги».

Принято считать, что США формировались как общество иммигрантов, без общего прошлого и глубинной исторической памяти. Но есть и другой разрез: становление Америки происходило как общества, изначально разделенного на рабовладельцев и рабов. Эти социальные границы совпадали с границами расовыми. К моменту, когда Кревкёр записывал свои наблюдения об Америке, страна уже была четко разделена по этому признаку. В этом смысле не все однозначно и по части «смешанной породы» американцев. Кревкёр представлял американца улучшенной версией европейца, но при этом признавал «английскость» доминирующей и определяющей характеристикой этого «нового человека». Фернан Бродель говорит об этом еще более настойчиво: с самого начала Америка в большей степени была англо-саксонской, чем европейской цивилизацией. В отличие от последней, способной перемешивать средиземноморские и нордические традиции, англо-саксонская стремилась в лучшем случае поглощать остальные, в худшем – ставить заслоны от проникновения других. Именно этим и занимались белые поселенцы, едва они прибыли в Новый Свет, населенный к тому моменту индейцами и заселяемый первыми группами африканцев[185]. Но даже среди представителей европейских государств была своеобразная иерархия, на вершине которой были англичане и шотландцы[186]. При всех прокламациях о демократии и свободе отцы-основатели Америки довольно узко обозначили пределы формирующейся национальной общности как фактически англосаксонской диаспоры в Северной Америке.

Впрочем, сами британцы смотрели на ранних американцев снисходительно. Английский писатель Гораций Уол-пол, основатель жанра «романов ужаса и тайн» (т. н. готического романа), довел до гротеска и без того сомнительные с научной точки зрения наблюдения французского натуралиста Жоржа Бюффона о том, что привезенные из Европы в Америку домашние животные проявляют «биологическую неполноценность»: «Европейские животные вырождаются на той стороне Атлантики, – издевательски писал Уолпол, – возможно, та же беда случается с тамошними обитателями-мигрантами»[187]. Эту же идею смаковали и другие авторы. Королевский историограф Шотландии Уильям Робертсон, автор популярной в свое время «Истории Америки»[188], писал: «Те же свойства климата, что мешали росту… мелких животных, оказались пагубными для тех, кто эмигрировал туда добровольно»[189].

Прибытие все большего числа жителей средиземноморских, центрально- и восточноевропейских государств (преимущественно в промежутке 1880–1914 годов), безусловно, меняло «лицо Америки». Однако в своей основе она оставалась страной англо-протестантской культуры и сумела «переварить» католицизм, встроив его в местную жизнь. Американский социолог и политолог Сэмюэль Хантингтон, автор концепции этнокультурного разделения цивилизаций, в своей работе «Кто мы?» тоже считает, что национальная идентичность Америки коренится не только в ее политических идеалах («американском кредо»), но и в особом типе культуры – «англо-протестантских ценностях». Именно они, по его мнению, сформировали ключевые институты Америки – демократию, капитализм, индивидуализм и религиозную свободу. Это обстоятельство, убежден Хантингтон, лежит в основе американской идентичности, которая складывалась в противостоянии тех, кто считал себя местными (т. е. внесшими больший вклад в становление страны и потому обладающими бо́льшим (моральным) правом на нее), и приезжими (теми, кто в восприятии местных только приехал потреблять и потому правами на «их» страну обладать не должен)[190].

Возможно, в том числе в этом сокрыты и истоки современного культурного конфликта американцев, в частности, с латиноамериканскими мигрантами. История колониальных завоеваний европейцев сложилась таким образом, что Западное полушарие стало фактически поделенным пополам между англосаксонской и латинской (преимущественно испано-португальской) цивилизациями с небольшой примесью французской (в Канаде и на юге США). У этих двух Америк неодинаковая картина мира и набор ценностных установок[191]. Даже сегодня приезжающие в США жители стран Латинской Америки ассимилируются не так «бесшовно», как когда-то европейцы.

Российский историк-американист Иван Курилла[192] отмечает, что «иммигранты хотели видеть в США улучшенный вариант оставленной ими родины, развивая в американском обществе черты, противоположные тем, что они считали социальными язвами родины». Из-за этого, по его мнению, в Америке никогда не прекращаются споры о содержании американской идентичности, сама идентичность не является жестко заданной и окончательной, а ответ на вопрос «кто мы?» постоянно меняется[193]. При этом историк признает, что с самого начала белые элиты отсекали от американской нации «не вписавшихся» и стремились защитить себя от внешних угроз: «Само дальнейшее конструирование американской нации шло через установление белыми колониальными элитами жесткой социальной иерархии на основе их собственных (расистских) представлений о „своих“ и „чужих“ и постоянного моделирования образа врага»[194].

И все же одновременно с сохранением «английскости» росла