Пост-Америка: как и почему меняются США - Максим Александрович Сучков

«Типичная социалистическая пропаганда! К провалившейся политике либеральных леваков прилепили „белое лицо“!» – негодовали республиканские комментаторы.

Выбор стоять прямо (Трамп) или преклонять колено (Байден) был тогда ответом каждого из политиков на запрос своего электората. Для сторонников Джо Байдена солидаризоваться с афроамериканцами в коленопреклоненном жесте с лозунгом «Жизни черных важны!» – это прогрессивно, вызвано ли это искренним убеждением, желанием выглядеть «правильным» или страхом быть осужденным за иную позицию. Для избирателя Трампа это синдром «дяди Тома» для белых.

Феномен «дяди Тома» в современной американской культуре сильно отличается от книжного образа главного героя из известного романа середины XIX века «Хижина дяди Тома»[212]. Автор произведения, Гарриет Бичер-Стоу, задумывала дядю Тома как новый собирательный образ чернокожего раба, доброго и сострадательного. Он должен был стать антиподом расхожего в то время типажа Джима Кроу – глуповатого, лукавого и ленивого негра. Отчасти ей удалось переломить негативный культурный стереотип, бытовавший в северных штатах, но впоследствии радикальное крыло чернокожих аболиционистов отвергло этот образ. Смирение дяди Тома они сочли холопством, а показное дружелюбие в отношении белых не годилось в качестве опорного принципа движения за расширение прав.

Для тех, кто хотел выжить и унижению со стороны предпочитал самоуничижение, принятие образа дяди Тома имело смысл. Однако сам термин приобрел устоявшуюся негативную коннотацию: сегодня так называют афроамериканцев, либо угнетающих чернокожих братьев ради одобрения белых, либо просто желающих понравиться белым. В этом смысле для афроамериканских сторонников демократов чернокожие сторонники Трампа – сплошь дяди Томы. Однако образы условных Джимов Кроу и дядей Томов актуализировались и у белых. Так, для белых демократов их республиканские визави – недалекие расисты. А для белых сторонников Трампа белые либералы и есть те самые белые дяди Томы или, точнее, дяди Джо (по имени Джо Байдена): они становятся на одно колено – иные на оба – и считают, что «полностью этого заслуживают». При такой картине идейный раскол по вопросу, «какому из типов белых должна принадлежать Америка?», таил – и продолжает таить – не менее опасный социальный конфликт, чем межрасовые отношения.

Демократы выжали максимум из протестов BLM, и спустя пять месяцев Байден стал президентом. Еще через шесть месяцев, в апреле 2021-го, суд присяжных признал Дерека Шовина виновным в непреднамеренном убийстве и приговорил к 22,5 года тюрьмы[213]. Покойный Джордж Флойд к тому моменту превратился для прогрессистов в икону протеста против «системного расизма» и «институтов насилия государства». Сами же протесты в очередной раз обнажили историческую проблему американского общества – отношения белых и черных закрепились в качестве одной из разделительных линий нации. Несмотря на очевидный прогресс в наделении афроамериканцев гражданскими правами, приобщении их к «привилегиям» и избрание в 2008 году первого чернокожего президента, Барака Обамы, расовый вопрос по-прежнему остается в Америке одним из самых острых и «заполиткорректированных».

Движение за отмену рабства и работорговли (аболиционизм), начавшееся в XVIII–XIX веках, и Гражданская война, одним из итогов которой стало принятие 13-й поправки к Конституции США, постепенно выводили американское общество на переосмысление культурных практик и символов дискриминации по расовому признаку. Однако афроамериканцы еще долго находились в угнетенном положении: некоторые штаты просто саботировали решение федеральных властей[214], другие обставляли эти решения такими установлениями, что реализовать права, данные черным, фактически было невозможно. Справедливости ради стоит отметить, что вплоть до 1914 года большинство чернокожих проживали преимущественно на юге и были низкоквалифицированными рабочими – для экономики нового типа они были просто неподготовленными. Встраиваться в процесс индустриализации Америки они начали только после Первой мировой войны. Тогда все больше чернокожих перебирались в крупные промышленные центры (Нью-Йорк, Чикаго, Детройт) и сбивались в гетто (самым известным из которых является, пожалуй, нью-йоркский Гарлем).

Одних белых американцев меняющиеся реалии привели к раскаянию за позорный период в истории их страны, сопереживанию проблемам чернокожих и поддержке продвигаемой с 1960-х политики «позитивной дискриминации» (affirmative action policy), когда наиболее угнетаемые меньшинства (в основном афроамериканцы) стали получать права, ранее им недоступные. Другие, осознав изменившийся статус-кво, стали еще крепче держаться идеи собственного превосходства («белый супремасизм») и продолжали демонстрировать его в быту, кто открыто, кто латентно.

Самым известным критиком системного расизма в Америке стал баптистский проповедник Мартин Лютер Кинг-младший. Вдохновленный христианскими принципами ненасилия и восхищенный политикой невооруженного гражданского сопротивления Махатмы Ганди, Кинг начал свою большую политическую активность с т. н. бойкота автобусных линий в Монтгомери, штат Алабама, в 1955 году[215] и продолжал ее вплоть до своего убийства в возрасте 39 лет в 1968-м. В 1983 году Рональд Рейган сделал День Мартина Лютера Кинга общенациональным праздником, но отмечать его в третий понедельник января стали лишь с 1986-го – слишком много было несогласных с таким решением руководства страны. Еще больше было несогласных с глорификацией Кинга при его жизни. Это сегодня Кинга почитают как ведущего активиста XX века за гражданские права в Америке, а в центре столицы, городе Вашингтоне, Обама в 2011 году открыл мемориал его имени – такой чести обычно удостаиваются лишь выдающиеся президенты. Но в то время, когда Кинг за эти права боролся, трое из четырех американцев – притом не только белых, но и черных – эту его деятельность не одобряли, а сам Кинг был им несимпатичен[216]. Это неприятная правда для инженеров социальной реальности Америки, избравших его фигуру в качестве общего знаменателя демократии для американцев разных рас. Еще один ключевой объединительный сюжет для американской нации – сохранение памяти о Гражданской войне, – в отличие от большинства белых, многими черными не воспринимается как «событие, создавшее нацию». Просто потому, что в период той войны небелые частью американской нации не считались[217].

«Что означает для американского раба ваше Четвертое июля?» – задавался вопросом один из лидеров борьбы за отмену рабства Фредерик Дуглас в обращении к Рочестерскому женскому антирабовладельческому обществу швей в 1852 году. – Я отвечу: это день, который открывает ему – больше, чем любые другие дни в году – огромную несправедливость и жестокость, жертвой которых он постоянно является. Для него ваше празднование – притворство… нет на Земле нации, виновной в деяниях более ужасающих и кровавых, чем жители наших Соединенных Штатов в этот самый час»[218].

Последствия политики «позитивной дискриминации», воспитание культуры политкорректности под угрозой социального осуждения – часто с конкретными последствиями для профессионального или социального статуса – уже к середине 1970-х привели к феномену «обратной дискриминации» (reverse discrimination). Теперь уже представители белого большинства все чаще жаловались на