Пост-Америка: как и почему меняются США - Максим Александрович Сучков

социально-экономическое и культурное притеснение. В итоге некоторые инициативы, изначально призванные помочь чернокожим выразить их протест или заполнить культурную лакуну, стали восприниматься как символы «расизма наоборот»[219].

Несмотря на такие побочные эффекты, неприятие дискриминации в отношении темнокожих постепенно укоренялось в качестве нормы «хорошести» рядового американца. Этот феномен получил название «демонстрация добродетели» (virtue signaling). Он предполагает нарочитое осуждение любой формы дискриминации, но не просто потому, что она сама по себе неприемлема. Показное проявление толерантности стало инструментом укрепления репутации, маркером «своего», пропуском в мир «прогрессивных людей». Особенно это распространено у либеральной интеллигенции, в академической среде и в сфере искусств.

Примерно в это же время, в конце 1970-х – начале 1980-х годов, стала формироваться новая комплексная академическая дисциплина – критическая расовая теория, КРТ (critical race theory, CRT). Своими интеллектуальными корнями она уходит в направление, основанное на марксистских трактовках права, провозглашавших, что правовые системы закрепляют угнетенное положение отдельных групп населения в интересах правящей элиты. Сторонники КРТ перенесли марксистскую теорию классовых противоречий на расы – для них угнетенной группой стали афроамериканцы. Постепенно процессы наделения чернокожих все большими правами стали оформляться в отдельную концепцию, основные принципы которой разрабатывались теоретиками права Дерриком Беллом, Кимберли Криншоу и Ричардом Дельгадо. Первый ежегодный семинар по КРТ прошел в 1989 году в Университете Висконсина в Мэдисоне. Из юриспруденции в сферу образования КРТ перекочевала в середине 1990-х годов, а преподавать полноценные курсы по критической расовой теории стали в нескольких ведущих школах права в начале нулевых.

Критическая расовая теория исходит из убеждения, что раса – это социальный конструкт, а не биологическая реальность, и расизм – не просто продукт личных предрассудков, а феномен, встроенный в правовую систему и политику страны, из-за чего распределение общественных благ для разных групп получается несправедливым. У юристов КРТ стала методом анализа таких категорий, как «социальные стандарты», «заслуги» и «привилегии», которыми, по мнению сторонников этой теории, пользуются белые (зачастую бессознательно) и которых не имеют черные. Поэтому для искоренения проблемы необходимо, во-первых, бороться с самой «белизной» (whiteness) не только на уровне законодательных практик и госуправления, но и на уровне сознания граждан; во-вторых, наделять черных теми самыми привилегиями, которых они не имели, – компенсация за прошлые угнетения.

Помимо очевидных случаев проявления расизма – политики расовой сегрегации, когда черным нельзя было садиться рядом с белыми в один автобус или ходить в одни и те же кафе и школы, – юристов интересовали более сложные дела. Например, городские власти могли очерчивать районы «с финансовыми рисками», жителям которых банки потом отказывали в ипотечных кредитах. Теоретики КРТ считают, что такие решения принимались из-за преобладания в этих районах чернокожих, которые в силу своего социального положения были априори менее платежеспособными. Или т. н. политика зонирования одной семьи (single-family zoning), которая делает невозможным строительство доступного жилья для цветных в благополучных районах с преимущественно белым населением. Это, в свою очередь, препятствует реализации политики расовой десегрегации американских городов.

По мере того как КРТ проникала в другие дисциплины, на нее, как на катящийся снежный ком, «налипали» ее производные – теория критических латиноамериканских исследований, критических гендерных исследований, критических квир-культур (сексуальные меньшинства) и т. п. Набор левых теорий о социальном неравенстве в отношении разных меньшинств и связанной с этим «политики идентичности» (identity politics) стали называть зонтичным термином «прогрессистские теории» (woke theories). Изначально нейтральный и даже позитивный смысл этого сочетания сегодня носит ярко выраженную негативную коннотацию.

Российский политолог и востоковед Александр Лукин обращает внимание на то, что все современные «прогрессистские» системы взглядов, от феминизма и «ЛГБТизма»[220] до постколониальных исследований и критической расовой теории, помимо того, что они имеют общие интеллектуальные корни в марксизме и частично во фрейдизме, в своей практике противоположны традиционной либеральной идее верховенства закона и всеобщего равенства перед ним, независимо от социальной, расовой или иной принадлежности: «Если Карл Маркс считал, что истинное, объективное сознание установится на определенном этапе экономического и социального развития, а Зигмунд Фрейд – что для этого нужна психологическая терапия, то сегодняшние сторонники критических теорий полагают возможным просто поменять мышление человека на то, которое считают правильным, путем законодательных изменений, запрета несправедливых и распространения справедливых мнений либо с помощью хирургического вмешательства»[221].

Олицетворением этой идеи стало распространение в современном языке термина equity вместо equality. Первый можно перевести как «справедливость, выраженная в равенстве конечного результата», второй – как «справедливость формального права», выраженная в равенстве возможностей.

В Америке противники «воук-культуры» едины во мнении, что это не просто антинаучная, а социально опасная ересь, которую влиятельные либеральные круги ловко используют в политических интересах. Действительно, в последние годы границы между «прогрессистскими теориями» как академическими дисциплинами и как политической повесткой размылись. Одним из следствий этого стало появление культуры отмены (cancel culture), когда любой человек, не разделяющий «прогрессистские теории», сталкивается с порицанием (в Интернете), а то и вовсе может потерять работу и положение в обществе. Если «демонстрация добродетели» – это способ получить пропуск в жизнь в «цивилизованном демократическом обществе», то культура отмены – способ этот пропуск аннулировать. Первое – пряник, второе – кнут.

«Прогрессистские теории» стали основой для разных программ в государственных учреждениях и частных компаниях, например, курсов по «расовому и культурному разнообразию» (diversity training course). За короткое время вокруг этой темы разросся целый бизнес: до прихода Трампа в 2025 году объем рынка «тренингов по разнообразию» в США, по данным консалтинговой фирмы McKinsey, составлял до 8 млрд долл. в год.

Сторонники Трампа сравнивали эти настойчивые попытки левых изменить социальный ландшафт Америки с «сектантской индоктринацией». Курсы, которые должны устранять предрассудки именно как продукт системы, вместо этого рассматривают предвзятость в отношении расовых и иных меньшинств как моральный изъян отдельных людей и вместо реформы институтов фактически призывают – в основном белых – к личному покаянию.

Ретивость левых кругов в борьбе за равноправие меньшинств – традиционный раздражитель для консерваторов и источник беспокойства для «старых» либералов. В мае 1991-го в Мичиганском университете президент Дж. Буш – старший произнес знаменитую речь о пагубности политической корректности, в которой емко сформулировал проблему: «То, что начиналось как повод для вежливости, превратилось в причину конфликта и даже цензуры»[222]. В другой известной речи на тему расового неравенства, в марте 2008 года, тогда еще кандидат в президенты Барак Обама сказал, что некоторые ярые защитники прав чернокожих «ставят недостатки Америки выше ее достижений»[223].

В свое первое президентство Трамп тоже уже пытался специальным президентским меморандумом отвадить руководителей федеральных учреждений от «раскольнических» попыток вводить преподавание КРТ в своих ведомствах.