Пост-Америка: как и почему меняются США - Максим Александрович Сучков

этом основании маркировало на картах каждые десять лет новую линию фронтира. Таким образом, фронтир понимался как подвижная граница, обозначавшая заселенные европейцами земли, от первоначальных поселений на Атлантическом побережье в XVII веке (первый фронтир) до движения вглубь континента и заселения Аллеганского плато в системе гор Аппалачи в начале XIX века (второй фронтир) и до Дальнего Запада к середине XIX века (третий фронтир).

Первое комплексное осмысление этого понятия предложил в 1893 году Фредерик Дж. Тернер, тогдашний президент Американской исторической ассоциации. В своем докладе «О значении фронтира в американской истории» он подчеркивал, что американские демократия, характер и образ жизни родились и сформировались «на фронтире». Иными словами, это понятие включало не только растянутое во времени физическое продвижение в новые географические области, но и постоянную эволюцию социальных изменений от преимущественно сельского образа жизни, основанного на охоте и торговле, к городскому с его более усложненными общественными структурами. Фронтир стал метафорой способности американцев к освоению новых жизненных пространств, их перестройке и налаживанию под себя с «санкции божественного провидения».

Дискуссия между либералами и консерваторами о том, что составляет содержание американской исключительности, обострилась во время президентства Барака Обамы. Через три месяца после инаугурации, в апреле 2009 года, Обаму спросили о его «энтузиазме в отношении многосторонних институтов» – речь шла о НАТО и «Большой двадцатке». Вопрос был с подвохом: ведь если Обама верит в международные институты, он как будто сомневается в «самости» Америки, ее исключительности. Президент разглядел подвох и ответил, что «верит в американскую исключительность так же, как британцы верят в британскую, а греки – в греческую», но этим он еще больше раззадорил критиков. Они писали, что Обама не понимает сути американской исключительности, раз считает, что это явление универсальное. «Если все страны „исключительны“, то ни одна из них не является таковой, и утверждение обратного лишает само слово и идею американской исключительности всякого смысла», – досадовали оппоненты. Внутрипартийный соперник Обамы за президентское кресло Хиллари Клинтон тоже поспешила высказаться по этому вопросу в куда более определенной манере: «Американская исключительность оправдана потому, что только у нас есть исключительные способности выстроить будущее для себя и других».

Обаме припомнили тот «неправильный ответ» спустя четыре года, уже во время его второй президентской кампании. На одном из предвыборных митингов в 2012 году его республиканский оппонент Митт Ромни вернулся к тому случаю: «Наш президент не разделяет наших взглядов на исключительность Америки. И я думаю, что за последние три-четыре года некоторые люди во всем мире начали сомневаться в этом. В этот вторник (день голосования в Америке. – Прим. авт.) у нас есть возможность – у вас есть возможность – проголосовать и сделать следующий шаг к возвращению этой особой сущности американского народа». Спустя два дня на встрече со своими избирателями Обама оправдывался: «Вся моя карьера – живое свидетельство американской исключительности». Еще через два года, выступая в главном армейском учебном заведении США, Военной академии в Уэст-Пойнте, Обама сказал, что «верит в американскую исключительность всеми фибрами своего существа».

Если консерваторы антитезой исключительности считали «мультилатерализм» Обамы, то либералы были уверены, что с идеей исключительности совершенно не сочетается трамповское «Америка прежде всего». По той причине, что этот подход оставляет Америку в мире не исключительной, а одинокой – самоизолированной, без союзников. Поэтому когда в 2020 году в Белый дом заехал Байден, многие в Вашингтоне вздохнули с облегчением («либеральные интернационалисты вернулись!»), а британская «Файнэншел таймс» вышла со статьей с говорящим названием «Внешняя политика Байдена: возвращение американской исключительности»[132]. Как сами американцы оценили такое возвращение, стало понятно в ноябре 2024-го – Байден с треском проиграл. И вот уже другое издание старалось найти объяснение такому исходу: в статье «Блумберг» с не менее говорящим названием «История будет добрее к Байдену, чем социология»[133] читателя убеждали, что экономическая программа президента-демократа заложила основы для будущего развития американской исключительности, а по-настоящему это оценить избиратель сможет лишь по прошествии некоторого времени.

Все эти категории причудливым образом сплелись воедино с возвращением во власть Дональда Трампа в 2025 году. В первую неделю своего президентства он успел сказать о «предначертании судьбы» Америки, ее исключительной роли в истории человечества, необходимости присоединить Канаду и Гренландию, переименовать Мексиканский залив в Американский и поставить под более плотный контроль Панамский канал, изгнав оттуда китайские компании. Из этого набора пока не получилось разобраться только с первым пунктом. Подобная реинкарнация главных идей Америки наглядно демонстрирует их живучесть и циркуляцию в политике на протяжении всей истории Соединенных Штатов. К слову, желание Илона Маска покорить Марс, а Марка Цукерберга первым освоить метавселенные – из той же категории: это стремление к освоению фронтира (теперь в виде новых пространств), задуманное как очередной показатель американской исключительности и «провидения» – так угодно судьбе.

У новых правых собственное специфическое понимание исключительности. В ее основе – национальная гордость и примат американских интересов над всем остальным. Следующий слой их понимания исключительности – отказ от инфраструктуры глобализма: международных организаций и соглашений, которые ограничивают американский суверенитет и проекцию национальной мощи. Третий слой – продвижение «традиционных ценностей». Это понятие более широко интерпретируется в Америке, чем у нас: у них это прежде всего индивидуализм и свободный рынок, а уж потом моральные установления. Критикам правых воплощение этих принципов в политической практике кажется чудовищным ударом по американской исключительности, а не способом ее возродить.

«Трамп 2.0 – это конец американской исключительности. От Трумэна до Байдена президенты США придерживались идеи о том, что американские ценности и идеалы играют важную роль во внешней политике США. Это утверждение неоднократно оспаривалось, но содействие демократии и укрепление прав человека уже давно считается национальным интересом… Всплеск коррупционных практик в сфере внешней политики заставит Соединенные Штаты выглядеть как заурядная разновидность великой державы», – сокрушались на страницах «Форин афферс» либеральные интернационалисты[134]. «Либеральная демократия в США получила смертельный удар», – соглашались с ними единомышленники в Европе в лице бывшего министра иностранных дел ФРГ (от партии зеленых) Йошки Фишера[135].

Стенания о гибели либеральной демократии скрывают не столько опасения того, что «американская исключительность» может быть подвергнута ревизии. Дело, скорее, в страхе, что вместе с эрой либеральной демократии заканчивается и финансовое доминирование (и собственное обогащение на этом) подвижников этой идеологии в западных элитах. В действительности же идея исключительности была и остается общим знаменателем для идеологически разных сил в американской политике. Это лакмусовая бумажка схожести этих сил, несмотря на кажущиеся расхождения. Российский американист Сергей Кислицын справедливо отмечает, что «в отличие от Старого Света, консерватизм в США никогда не