Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

остановить, и суком ему разворотило руку от кисти до локтя. Змеистая борозда загноилась. Лицо Миши исхудало, стало совсем темным. Куртка висела клочьями. Ботинки были сбиты, в трещинах.

Но он дошел. Это была самая трудная тропа в его жизни. Вот бабка рассказывала о какой-то железой тропинке былых времен – ему пройденный путь такой тропинкой и представлялся. Совсем отощал, одежда болталась. Зато теперь он знает этот берег как собственный двор.

Хотя у него и нет никакого двора. И не было. И не надо. Житье за Морем на острове он помнит с трудом. Там дул вечный ветер, пахло с завода рыбой. Орали чайки. А вот игрушки иногда во сне видит: лось из деревяшки, птица из глины, змея из корня, лодка из сосновой коры.

Была еще фигурка из лабаза. Да Круглов на обыске отнял. И тогда Миша понял, что все это не шутки про пожар и ключ, что он и вправду угодит за колючку, а там и пропадет без сэвэна. Это он, как говорится, давно уже вкрутил себе в уши, вбил в мозг и учуял нутром. Сэвэн в армии его берег, помогал всюду.

Миша ждал наступления ночи. Он собирался пойти к тетке Светайле. Она вернее, чем родные дядька с теткой Зойкой, его укроет. Да у нее никто и не подумает искать. Но главное, она против всех здесь. И его любит. Отлежаться в бане, полечить руку, а потом можно и к дядьке заявиться на полчаса, забрать ружье, патроны, одеться, нагрузить понягу и уйти уже навсегда. «Тайга большая. Иди на восток, до Океана. Где-нибудь приткнешься».

«Врешь, Круглов, хватит, пожил в казарме. Зачем напраслину возводить? Отчитаться перед своим хозяином хочешь? Так это видимость одна, неправда».

Тот щерил зубы. «Хых! Темный ты человек, я вижу, Мальчакитов. Идолопоклонник, я смотрю. Дэнг, дэнг, дэлэ!» «А у тебя, – отвечал ему Миша, – кружась по кабинету, доке, доке, доонин!» И указывал на портрет в раме. «Это факт истории, – говорил тот. – Дэнг, дэнг!» «И у меня – факт, – отвечал, приплясывая, Миша. – А мой факт сильнее, дэнг, дэнг, прихлопывал по столу ладонью Круглов, дэлэ».

Но вот и посмотрим.

Миша подумал, что перед встречей с теткой Светайлой надо свернуть к Морю, умыться.

Море туманилось. И на скалах оседала морось, на драной куртке, на мху, иглах кедра. Выскочил на камни бурундук, уставился на человека в берестяной шапке. Миша зашарил рукой вокруг в поисках камня. Бурундук как будто ждал. Миша встал на карачки и протянул ему руку. Бурундук принюхивался, быстро шевеля усами и обегая текучими черными глазками человека.

– Улкичэн[8], иди, иди…

Но зверек не шел, но и не убегал. Миша сел. Бурундук вопросительно смотрел на него.

– Правда, омолги[9], – пробормотал Миша, – зачем ты мне сейчас.

Бурундук принялся умываться передними лапками, сидя поблизости.

– Ага, – сказал Миша. – К Морю спущусь – умоюсь…

Внизу его ждала еда, там много у них всего: хлеб есть, рыба, консервы, чай, плиточный и рассыпной, сахар, подсоленное масло, мука, жир, у тетки Светайлы несутся куры, в хлеву живет поросенок.

Исхудал Миша на ягодах и случайной добыче. Но ему все-таки везло, снасть нашел и ловил рыбу; а в первом же зимовье на заповедной границе обнаружил несколько кусков копченой медвежатины. Сначала, правда, она не пошла, его рвало, но потом приладился есть маленькими кусочками, хорошенько обжаренными и заново подкопченными на пихте, она перебила запах, и ничего. Гадал, кто это оставил. Может, Герман. У него прошлым летом медведь теленка задрал, его выследили, застрелили.

Он снова прилег на корни сосны, и бурундук пробежал по боку, мягко шоркнул хвостом по щеке, не боялся, а когда снова прыгнул на плечо, Миша все-таки попытался его поймать и схватил волглый воздух. Он огляделся. Уже вечерело. Что-то вывело его из забытья. А!.. Вот опять. Он прислушивался, повернув лицо в сторону моря. Как будто где-то били в гонги. На заблудившемся катере. Да и не на одном. Какой еще катер сейчас? По морю носит льдины. Гонги приближались, звучали отчетливее. Миша привстал и увидел белеющих в сером мороке крупных отчетливых птиц.

Они шли своей лебединой тропой с юга, возвращались на озера.

Внизу из поселка на берег вышла кучка людей, размахивали руками, суетились, задирали головы. Один держал на плече здоровенную штуковину.

Кинокамера, понял Миша. Он что-то слышал про канадцев или американцев. Да и встретил их тогда на посадке.

У Миши кружилась голова.

В ушах звучали давние напевы бабки. Рассказывая свои сказки, она накидывала платок с бахромой, скрывая лицо, и говорила на разные лады, у всех героев были свои запевы, у оленя – энтэвлэнин, энтэвлэнин; у дятла – юкир-юкир юкирмой; у журавля стерха – кимэ-кимэ кимэнин; у орла – дунгир-дунгир; конь-радуга пел: гиро-гиро гироканин! Богатырь отвечал: улыр-улыр улырой! Дочь солнца: оле, доле! кимо-кимоку! Злой дух: дынгды-дынгды!

Ага, и я вернулся, думал Миша Мальчакитов, опускаясь на корни, – железной тропой.

К поселку он вышел в сумерках, обошел поселок слева, здесь была дорога на Покосы. Надо было ждать до глубокой ночи. Сел на лесину, привалился спиной к стволу. Собаки неподалеку надрывались. Чуяли. Как будто он уже не человек, а зверь.

Мише не по себе было. Доке, доке…

Он и вправду чувствовал себя наструненным, как олень, готовый в любой момент сорваться и унестись прочь.

Заглохла электростанция.

Смолкли уставшие собаки.

Тьма прочно загустела. Миша встал и направился к поселку. Но в доме Светайлы горел свет керосиновых ламп. Миша глядел из-за раздвоенной лиственницы. Собаки снова забрехали. По дому ходили люди. Миша видел их тени. Какое-то празднество? Увидеть бы тетку Светайлу. Но она не появлялась. А на крыльцо вышли и закурили какие-то мужики. Миша следил за рдеющими огоньками. Поздно, а не спят.

Он еще выждал какое-то время и решил, что лучше к Светайле не ходить. Что-то у нее не так. Пойду к своим, подумал он. Двинулся краем леса, потом, набравшись духа, совсем вышел, оставил деревья позади.

– Эй, парень, дай закурить.

Мишу этот негромкий окрик прошиб насквозь. Все в нем рванулось – прочь, к лесу. Но он оставался на месте, как припечатанный. А человек приближался. Доке, доке… И тут перед Мишей мелькнула фигурка с длинными руками, метнулась к лесу, он – за ней. Коротышка бежал, оглядываясь, Миша следом. Оставшийся позади молчал. Миша так и не понял, кто это, что за прохожий. Ворвался в сырое нутро таежное, хотел перевести дух, но побежал дальше. Позади исходили бешеным лаем собаки. Человечек