Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

с длинными руками не останавливался. И не давал остановиться Мише. Так они и бежали. Ветки хлестали по спине и плечам, лиственницы и кедры с пихтами Мишу Мальчакитова подгоняли: «Давай, давай, беги, омолги!» Миша споткнулся, упал, тут же вскочил. Услышал, как треснула располосованная куртка. Шапка из бересты сбилась набок. Одё! Кто-то дышал, бежал рядом. Посмотрел – никого. И впереди никого. И позади нет преследователей. Только уже далеко слышен собачий лай. Хорошо, что в заповеднике запрещено отпускать собак. Чтобы зверей не пугали, не гонялись.

И – вот, некоторых человеков.

Миша упал на колено, стоял так, скрючившись, дышал тяжело. Доке, доке…

Что делать? Разжигать тут костер было нельзя. А уже пошел дождь. Сгустился туман в дождь. Собачий лай был хорошим ориентиром. Миша пошел влево. Конечно, он мог уже пересечь дорогу на Покос, впопыхах и не заметил, и тогда уйдет к Сосновому хребетику. Но вскоре он вышел на дорогу и уже по ней направился прочь от поселка. Укрыться от дождя в зимовье, обсушиться. Может, там найдется и что-нибудь съестное, хоть какие крошки. Миша вдруг вспомнил, чей это был голос. Андрейченко, лесник, отец двух дочек, новый друг Кузьмича.

Его шатало, в глазах сине вспыхивало. А может, это были всполохи далеких молний. Дождь звучно стучал по бересте. Как будто бил кто-то сильными пальцами. И Мише уже представлялось, что голова его – бубен. «Это хорошо, что дождь! Ая!» – «Почему?» – спросил Миша. «Ая! Только тебе еще надо сменить имя». – «Зачем?» – «Надо, омолги. Одё! Возьми имя, сбей след».

Перед самым зимовьем густо нанесло зверем. Миша остановился. Зверь тоже. «Это хорошо, что дождь». У Миши не было уже сил стоять. Он вымок, с него стекала вода, падала грязь.

– Пусти меня дальше, – сказал он.

«Лурил, лурил, орель-да, орель-да».

– Дай пройти…

«Лурил, лурил, орель-да, орель-да».

Зверь еще помедлил и отошел. Это была самка, Миша понял.

Еле передвигая ноги, он добрел до зимовья и сразу почуял жилой запах. Но уже ничего не могло остановить его, и он толкнул дверь.

В зимовье было натоплено, пахло портянками, сухарями, табаком. Миша прикрыл дверь. В темноте на нарах кто-то завозился, чихнул.

– Кто здесь?

– Я, – сказал Мальчакитов. – Олег.

Ему на ум пришло это имя. Так звали того парня лесника откуда-то с запада, у которого он прятался от преследователей во главе со Славниковой.

– К-какой Олег?

Мужик чиркнул спичкой, глянул на вошедшего, потом поднес огонек к лампе, рычажком приподнял стекло, загорелся язычок.

– Фу, черт, – сказал он, отирая длинное лошадиное лицо ладонью. – Я уж струхнул… думаю… И крюк забыл накинуть. А ты… Чё-о, отсрочку дали?

– Ага.

– Ну, дела… Ты как цуцик мокрый. Сейчас печку… А я навожу здесь марафет, канадцы завтра придут, кино делать, всюду лезут… проныры. У Светайлы зять помер – провалился; все по льду прошли через речку, а он четвертый, последний, ухнул… и всё, мотор треснул, остановился. Хоть и молодой мужик и с виду вроде… Так эти киношники и к ней приперлись… Обряды им подавай… А какие, на хрен, тут обряды? Ну? Обычное дело. Полежит два дня, на третий закопают, водки выпьют. Это у тунгусов были обряды. Светайла только левой ногой тунгуска. А Мальчакитов Кешка – тот пропил всё. Мишка, его племянник, в кутузке. Вот и все обряды… Но они тут раскопали, науку подключили, приехал знаток один с красным носом и бородой, тут все организовал. Чум шаманский поставили на поляне, все оформили, тыры-пыры… Шамана пока не найдут. А так вся бутафория к спектаклю готова. Горы, лиственницы – двадцать семь штук, дорога на звезду какую-то.

– Чалбон, – вспомнил Миша.

– Ага. Птички деревянные, там утки, лебеди, орлы. Медведь. Лось. Олень. Лиственницы-то корнями вверх – к востоку от чума. А с запада – как положено. И бубен, колотушка, вся амуниция… Только нет человека. Телку забили, кормить съемщиков, рыбу им коптят, ну, водка, конечно… Завтра подвезут. А ты пока каши поешь, гречка с кониной. И вон чай. Сахар. Бери. Но я… немного того… шухер, думаю, косолапый. Или – еще хуже… Шемагирка эта… Теперь-то ясно, откуда все напасти, то корова падет, то пожар…

– Доке, доке…

– А?..

Печка пылала, грозно гудела. Мужик вдруг замолчал, вышел. Миша лег, прижался щекой к теплой плахе нар. Повеяло холодом. Вдоль стены скользнул тот длиннорукий, тень, за ним еще один, с большой головой. Блеснуло лезвие. Миша хотел вскочить, но руки и ноги уже придавили чем-то тяжелым, затрещала одежда, брызнула кровь, горячей волной обдала грудь, шею, потекла по спине, сквозь щели плах, быстрая кровь, пахнущая железом. Миша заплакал. Но тут же когтистая лапа схватила его за затылок и одним движением сорвала кожу с волосами и лицом, орошенным солеными слезами, худым и грязным, поросшим щетиной. А чьи-то кропотливые руки перебирали мышцы груди, живота, вытаскивали пленки меж ребер, отрывали сухожилия на ногах, копались в чреслах, вытягивали кишки. Мише нечем было дышать, он захрипел, отплевывая густую кровь, и тогда стальные пальцы сжали горло и вырвали его. И уже ему нечем было хрипеть, кричать. А сердце продолжало свой бег, похожий на пляску, и оно даже напевало: доке, доке, доонин. Но и на него легла лапа. Просто придавила, вбила сильнее – и сердце провалилось.

Абсолютная тьма охватила всё.

И через миг закружился луч. Он стал основой. Его охватили ребра, прочные, как бивни мамонта; с шумом развернулся синий крепкий шелк, наполнился воздухом, ветром, забился о бивни; протянулся железный посох хребта из сочленений; задрожали нити повсюду, по ним заструилась кровь; напружинились мышцы, звякнули чашки коленей, пятки, стукнули друг о друга новые зубы.

И от последнего сильного удара по всему телу Миша очнулся.

В зимовье синели утренние сумерки. Этот сруб был побольше, чем все остальные в заповеднике, вместо одного – два окна, широкие нары, большой стол, полки. И одно окно выходило на восток. Другое на юг, на огромные поляны.

День занимался ясный, сразу понял Миша.

Зимовье выстыло.

Он лежал, укрытый промасленной телогрейкой, ноги в мешке. Соседние нары были пусты. Одежда висела на проволоке над печкой. Пахло сеном. Да, под ним было сено.

Все тело ныло и болело. Миша потянулся и снова закрыл глаза.

Проснулся он от стука.

Как будто прямо по черепу осторожно, но настойчиво постучали. Он открыл глаза. В зимовье светило солнце. И было тепло. С трудом он припоминал, что было вчера и ночью. Снова глянул на соседние нары – никого.

Глаза слипались.

В окно постучали. Миша оглянулся и увидел